Уроки мореплавания. Главы 1 — 10

ПОЛУБОТКО Владимир Юрьевич

ЖЕЛЕЗНЫЕ ЛЮДИ

роман

 

Ростов-на-Дону

1996, 2019

 

Все факты (названия боевых кораблей, имена флотоводцев и прочее) суть вымышленны. Все совпадения с реальными событиями суть случайны. Не всегда точное соответствие реально существующих географических названий с приведёнными ниже топонимами не есть досадное недоразумение. Это воля и каприз автора, как, впрочем, и всё остальное, написанное здесь.

Автор

 

 

Глава первая. НАЧАЛО

Сели гребцы и, канат отвязав от причального камня,

Разом ударили в вёсла и взбрызнули тёмную влагу.

Гомер. «Одиссея», песнь тринадцатая

 

Эта странная история началась с того, что однажды июньскою ночью 1983-го года из города Петропавловска-на-Камчатке выходила в район боевой подготовки советская атомная подводная лодка…

Я сказал: «выходила». А точное грамматическое значение этой русской глагольной формы таково: «выходила-то она, выходила, но ещё пока не вышла, и ещё неизвестно, выйдет ли». Стало быть, пока она только-только выходит на скромной скорости в восемь узлов и неизвестно, выйдет ли вообще, время у меня ещё есть, и я могу отвлечься на кое-какие пояснения.

Для начала следует заметить, что все советские атомные подлодки, как, впрочем, и все остальные советские боевые корабли, были как-нибудь да окрещены в американских и английских военных справочниках. Для Запада это были то «Ревущая корова», то «Чарли-2», то «Чёрная королева», то ещё какая-нибудь легкомысленная ерунда.

Названия же советские всегда отличались серьёзностью, обстоятельностью и прямо-таки научною обоснованностью. Например «К-19» или «К-129». И лишь изредка эти названия сбивались с лада научного, с лада математического – на лад торжественный: «Ленинская гвардия» или «Костромской большевик». И уже в таком случае – никаких цифр.

Та атомная подводная лодка, о которой я здесь поведу речь, у англосаксов именовалась, как всегда, с подковыркою и ехидненько: «Спящая красавица»; наше же имя звучало гордо и торжественно: «ДЕРЖАВА». И – никаких подковырок, никаких цифр – только монументальность и незыблемость.

Так вот: выходила и выходила, стало быть, наша атомная подводная лодка в район боевых учений… Да только лучше бы она в тот раз не выходила вовсе. Ведь не в добрый час родилась она когда-то на свет божий…

* * *

А рождение это происходило за тысячи километров от Петропавловска, в самом центре европейской части России, на реке Волге, на сверхсекретной верфи в Нижнем Новгороде ровно за тринадцать лет до описываемого выхода в море.

В ту пору при спуске на воду «ДЕРЖАВЫ» стали разбивать бутылку шампанского о корпус корабля, чтобы умилостивить морских богов, которые, как известно, незримо при всём при этом присутствуют, даже и здесь – на таком огромном удалении ото всех морей и океанов. Так вот, стали разбивать: бьют бутылку, бьют, а ей – ну хоть бы что. Не бьётся! Как будто она не из стекла сделана, а из какой-то брони. Бьют опять и опять, а она опять и опять не бьётся и не бьётся!..

Среди моряков уже тогда пошёл шёпот-ропот: не к добру это! Ох, и не к добру!.. А тут ещё смущал и номер проекта, по которому эта подлодка была создана, – из суммы его цифр получалась чёртова дюжина. А на регистрационный номер просто смотреть было страшно для того, кто хоть немножко соображал в математике: чёртовы дюжины сыпались из него – ну просто как из рога изобилия; их в этом номере получалось ровно тридцать три штуки!..

Тридцать три раза по тринадцать – куда это годится!

И уже тогда у людей закралось подозрение, что эпизод с бутылкою – это не случайность. Олимпийские боги не желают пить за здравие рождающегося корабля. Или какая-то ещё более высшая сила не позволяет им сделать это. А тридцать три раза по тринадцать и эта дурацкая бутылка – это знаки. Оттуда. Сверху.

И решили тогда так: нерадивых богов надобно, наперекор их зловредной воле, приструнить и ЗАСТАВИТЬ выполнять свои прямые обязанности, что же касается биения бутылки по корпусу корабля, то нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики, и эту бутылочно-стекольную операцию необходимо выполнять просто-напросто с ещё большим применением физической силы. Ну, то есть, бить – так уж бить, а то что это – бьют, как курица лапой, а потом сами же и удивляются!

– Ну, кто так бьёт? Вы что – совсем дохлые? А ну-ка вдарьте посильней!

И, разозлившись, люди всё-таки разбили бутылку. Иными словами: формально вроде бы сотворили то, что и требовалось. Но теперь-то уже многим было ясно: благословения на долгую и счастливую жизнь для этого корабля от Высших Сил на самом деле не поступало. Была совершена грубая попытка навязать богам волю человека. А разве ж так можно обращаться со столь высокими космическими инстанциями? Они ведь могут и прогневаться на непочтительное отношение к себе!

Что они, как потом выяснилось, и сделали…

* * *

И пошло-поехало затем всё наперекосяк в жизни этого тридцать три раза проклятого атомохода: то один несчастный случай, то другой; то одна авария, то другая…

Однажды был пожар во время покраски питьевых цистерн: их красили химически вредным веществом, непригодным для пищевых нужд. Ядовитая краска была в упаковке с другою надписью, и моряки, доверившись лживой этикетке, начали свою работу. Потом только заподозрили неладное и порешили: смоем краску с помощью сильнодействующих химикатов.

Химикаты же те были огнеопасны.

А в цистернах скопились газы…

И когда матрос, нечаянно разбил переносную лампочку, то вызвал тем самым маленькую электрическую искорку.

А уж из той искры, как водится у нас, на Руси, и возгорелось пламя.

И произошёл взрыв.

Три человека были убиты наповал, один скончался позже, остальные получили ожоги и ранения.

А ведь это был лишь первый случай!

А затем пришёл черёд и второму: при погрузке ракет в тесное пространство между прочным корпусом и лёгким – насмерть задавило матроса преждевременно сходящимися створками лёгкого корпуса. Матрос не успел вовремя выскочить, его и задавило.

Случалось потом и всякое другое…

Но особенно нелепым эпизодом в жизни этой невезучей субмарины было затопление второго отсека из-за небрежности одного разгильдяя, не умеющего пользоваться мусоропроводом, который под водою работает по тому же принципу, что и торпедный аппарат: сжатым воздухом выбрасывает в море пакеты с мусором. Крышка была закрыта плохо, и в отсек стала поступать вода, а оборудование и аппаратура, осквернённые соприкосновением с морскою водой, по закону, подлежат выбрасыванию на свалку; отсек пришлось полностью заменять, и это влетело государству в громадную сумму, ибо всё, чем напичкана атомная подводная лодка, – на вес золота.

В жизни нашей подводной лодки были целые месяцы, когда она из-за отсутствия пустяковых документов или железок бесплодно стояла в заводах, ожидая продолжения ремонта, а экипаж тем временем, выполняя несвойственные ему обязанности, разлагался от длительной заводской и осёдлой жизни. Военные же моряки должны в походы ходить или, если уж быть на берегу, то учиться чему-то путному, но уж никак не бесприютно топтаться между станками и подъёмными кранами! Ты им подай готовый корабль, а они пусть себе на нём и плавают! И не их дело заниматься в зависимости от высоты звания, то доставанием остродефицитных деталей, то погрузкой и разгрузкой, то подметанием железных стружек, то письменными уговорами каких-то бестолковых инстанций. На то существуют рабочие, техники и инженеры, а не матросы, мичманы и офицеры… Вот потому-то после каждого такого затяжного ремонта ведущие специалисты экипажа обнаруживали уже в морском походе полторы-две сотни недоделок, которые приходилось потом устранять подручными средствами на ходу и в спешке.

Были ремонты и техосмотры другого сорта: молниеносные, формальные, поверхностные и опять же – бестолковые и некачественные.

Такова предыстория.

* * *

Ну а сейчас подводной лодке «ДЕРЖАВА» предстояло, согласно плану боевой подготовки, отработать на учебных торпедных стрельбах на случай войны так называемую «дуэльную ситуацию».

Поясню: это – когда подлодка выходит один на один с подводным врагом и вступает с ним в бой. Кто кого потопит, в таком бою, ежели он – настоящий, а не учебный, тот и будет прав. Вот тот и молодец. Вот тот и достоин восхищения и любви благодарных потомков. Ну а ТОТ, КОГО ПОТОПЯТ, пусть себе и лежит на дне морском. И не будет ему ни памяти, ни славы, ни доброго слова. Потому как народы мира не любят побеждённых, а любят и уважают только сильных.

На эти самые торпедные стрельбы да плюс ещё на кое-какие уже не столь важные тренировочные дела отводился для нашей атомной подводной лодки, которая всё выходит и выходит в район боевых учений, но пока ещё не вышла, отводился, стало быть, короткий срок – чуть больше трёх суток. Так задумали люди.

 

Глава вторая. У БОГОВ – ДРУГОЕ МНЕНИЕ

Боги тогда собрались на великий совет; председал им

В тучах гремящий Зевес, всемогущею властию первый.

Гомер. «Одиссея», песнь пятая

 

Пока наша атомная подводная лодка всё выходит в район боевых учений да выходит, сообщу ещё вот о чём.

Прямо с самого же начала, ещё там, в базе, всё почему-то пошло через пень-колоду: подлодку снаряжали в страшной спешке и неразберихе: почему-то все минимально допустимые сроки были сокращены в пять раз, и лодку нужно было загрузить всего лишь за двенадцать часов! До последней минуты в неё запихивали и запихивали продукты и предметы военного снаряжения. То одно, то другое не получалось; время же, между тем, поджимало и заставляло поторапливаться, и очень основательно поторапливаться, потому что за такую нераспорядительность могли ведь и по шапке дать. Существовал очень строгий порядок выхода из бухты и входа в неё; нарушение этого порядка могло повлечь за собою нарушение будущих сеансов радиосвязи, а также неприятности для других кораблей, чьи задачи могли быть ничуть не ниже по своему уровню, чем у описываемого подводного атомохода, а то так даже и выше. Это ведь могли быть надводные и подводные громады, способные внести свои коррективы в жизненные планы сотен миллионов обитателей нашей планеты.

Кроме того: выход в море нашей подводной лодки был жёстко приурочен к возвращению в базу другой субмарины точно такого же проекта после такого же кратковременного учения. И это всё было приурочено к возвращению в базу после многомесячного похода ещё одной субмарины опять же точно такого же проекта. И это всё вместе взятое было жёстко увязано к выходу на длительное многомесячное плавание ещё одной, четвёртой по счёту точно такой же подводной лодки! И всё это должно было произойти с интервалом в несколько часов и имело глубочайший смысл: если кто-то чужой следит за этими передвижениями, то он непременно запутается в этих выходах и в этих входах подводных лодок, похожих друг на друга, как две капли воды!

Надо было спешить и спешить, чтобы выполнить хитро задуманный план по введению в заблуждение разведки противника. Ну а когда спешишь, всегда что-нибудь да не так получается.

А тут, как на грех, ещё и то создавало дополнительную нервозность, что на подводной лодке «ДЕРЖАВА» в поход отправлялось чересчур уж много людей.

К ста членам основного экипажа было добавлено ещё двадцать человек!

Подводные же лодки, пусть бы даже и большие, и атомные, – это отнюдь не пассажирские лайнеры. Эти «лишние люди» казались обузою основному экипажу не только из-за своей численности, но и из-за того, что, по суровым флотским меркам, это всё были сплошь моряки ПОЧТИ или даже СОВСЕМ не нюхавшие моря: только недавно призванные на военную службу или те, которых чересчур часто использовали на всяких сухопутных хозяйственных работах – то на стройках, то на уборке мусора… Естественно, что второй экипаж был ещё «не обкатанным», и его ещё надо было учить и учить. И учить не три дня, и учить не формально – лишь бы только сделать запись в соответствующем журнале учёта, – а по-настоящему учить! Пока же он казался обузой, объектом раздражения и насмешек для «основных хозяев» подводного корабля.

Ещё и то было не совсем приятно, что, кроме командира основного экипажа, был ещё и командир экипажа вспомогательного.

То есть: два командира на одном корабле!

И это бы ещё ничего, но над этими двумя командирами возвышался ещё один – третий по счёту и как бы самый главный.

Это был начальник штаба дивизии.

По идее он должен был наблюдать за ходом учений, выставлять оценки, помогать советом и своими знаниями, то есть, выполнять работу вполне нужную и важную.

Если её выполнять нормально…

Ещё и то уже и вовсе ни в какие ворота не лезло, что так называемый ОСНОВНОЙ ЭКИПАЖ вместе с его командиром был на самом деле НЕ ОЧЕНЬ-ТО И ОСНОВНЫМ и состоял почти целиком из людей ВРЕМЕННО ПРИКОМАНДИРОВАННЫХ к этой подводной лодке! А истинно основной экипаж – экипаж-хозяин – был на месяц отправлен в сверхсекретную столицу советских атомных подводных лодок – в маленький калужский городок Обнинск на плановые курсы по повышению квалификации.

Одних ОТкомандировали, других ПРИкомандировали – ничего особенного в этом вроде бы и не было; такое практиковалось всегда. Большинство моряков, прибывших сюда на подмену, были людьми опытными в военно-морском деле, знающими, бывалыми. И даже и так: несколько человек в этом новом экипаже были оставлены здесь из экипажа старого.

Но (и это «НО» дорогого стоит!) люди были собраны из разных коллективов, а говоря точнее – из пяти разных экипажей – и друг друга знали мало или даже не знали вовсе, а некоторые никогда не плавали прежде на подводных лодках, и это для них был первый в их жизни выход в море. Предварительного более-менее серьёзного ознакомления нового экипажа со спецификою этого подводного корабля – сделано не было. Не говоря уже о каких бы то ни было учениях, категорически обязательных перед таким выходом в море. (Хотя на бумаге всё выглядело прекрасно: и инструктажи, и учения, и ознакомления, и нужные подписи…)

Более того: выйти в море должны были не сто двадцать человек, а СТО ДВАДЦАТЬ ПЛЮС ОДИН.

Так вот: этот самый «один» – мичман Антиподов – по пьяному делу, самовольно не явился на корабль, и об этом никто не знал. Спохватились только уже в море: вот так дела! а трюмного-то старшины Антиподова и нету! А он-то нужен – ну просто позарез!..

Вообще-то говоря, всё это было нарушением даже и не грубым, а просто непреодолимым с точки зрения Закона и Здравого Смысла для того, чтобы вот так взять да и отойти от причала и попереться потом куда-то в туманную морскую даль, но вечное «давай-давай!» и «быстрей-быстрей!» сделали своё чёрное дело – попёрлись. Не в первый раз, и не в последний. Камчатским адмиралам нужно было срочно отрапортовать главам родной коммунистической партии в Москве о высокой степени боеготовности нашего атомного подводного флота.

И не просто срочно.

Существовал жёсткий график таких рапортов, от соблюдения или несоблюдения которого зависело продвижение по службе самых высоких военно-морских чинов и на Камчатке, и в Москве. А ради красивого и своевременно поданного рапорта многие из этих чинов готовы были пойти на всё…

* * *

Командиром так называемого основного экипажа на нашей подлодке был, как водится, капитан первого ранга – некто Невский Игорь Степанович – тоже человек, временно прикомандированный сюда, вместо другого, совсем уж основного командира, который теперь затерялся вместе со своим экипажем где-то в дебрях далёкой Калужской области.

Старшим помощником у Невского был капитан третьего ранга Колосов.

Командиром экипажа вспомогательного был капитан второго ранга Полтавцев.

Возвышался же над ними над всеми – капитан первого ранга Лебедев. Герой Советского Союза и выпускник Академии Генерального Штаба.

Итак: два капитана первого ранга на одну подводную лодку! Не много ли?

Но для более точного ответа на этот вопрос надо разобраться в том, что же это такое – «капитан первого ранга»?

Любой русский военный, не задумываясь, ответит: высший офицерский чин на русском флоте. Всего у нас семь офицерских чинов: самый низший – младший лейтенант, а самый высший – капитан первого ранга или каперанг… И это так и есть: выше капитана первого ранга уже идут адмиралы, а адмиралы не считаются офицерами. Адмиралы – это адмиралы.

Однажды я рассказывал обо всех этих событиях одному весьма умному, – возможно, даже, не от мира сего, – американскому юноше, учившемуся в частной школе, где я тогда преподавал – хотелось прощупать его реакцию на кое-какие факты нашей истории. И тут я вдруг выяснил, что могу объяснить ему всё: какой это был корабль, и куда он направился, и что с ним потом случилось… Но вот одного я объяснить был не в состоянии: что же такое КАПИТАН ПЕРВОГО РАНГА?

Компьютер у нас был под рукой, и парень быстренько связался со своим отцом – бывшим военно-морским офицером. На другой день из далёкой вражеской страны пришла компьютерная весточка.

Распечатали. Стали разбираться. При моём плохом английском и его плохом русском всё же выяснили вполне достоверно:

Оказывается, для американского военного моряка наше выражение Captain of the First Rank и впрямь будет не совсем понятно. У них там, в Америке, тоже семь офицерских ступеней. На самой нижней – энсин (Ensign), золотой прямоугольник, шифр «о-ноль-один», а на седьмой по счёту – коммодор (Commodore), звезда и шифр «о-ноль-семь». Видимо, традиционный перевод русского «капитан первого ранга» английским «Captain» не может считаться безупречным. «Captain» (о-ноль-шесть) – это, скорее всего, «капитан второго ранга»!

 

Так вот, по американской терминологии: два коммодора.

Два «о-ноль-семь».

На одну подводную лодку.

И кто из них в этой истории был главней, и кто был коммодористее и кто капитанистее, и в каком смысле, и по какой части – разобраться было очень трудно…

О Невском пока следует лишь сказать, что это был выдающийся человек, но пока я о нём умолчу, отодвину его в сторону, потому что он и так у меня будет едва ли не в самом центре всей этой истории.

О старпоме Колосове скажу пока так: не соответствовал своей должности. Колоссальная физическая сила, личная порядочность и хорошая исполнительность – это ведь ещё не всё для такого поста, где нужно иметь глобальное мышление. Нужных зачётов он так и не сумел в своё время сдать, хотя и очень старался; официального допуска к такой работе он поэтому не получил и по всем существующим нормам и документам занимать эту должность не имел никакого права.

Полтавцева оценить в двух словах будет труднее. Скажу так: существовали мнения едва ли не прямо противоположные насчёт того, кто же он – хороший человек или плохой, умный или глупый, талантливый мореплаватель или бездарный. Разные люди – разные мнения, и тут ничего не поделаешь. Я постараюсь воздержаться от собственных комментариев на эту тему и скажу лишь то, что всем было известно: происходил он из семьи потомственных моряков, был прекрасно образован, красив и аккуратен чисто внешне. Никогда в жизни он не позволял себе ни крика, ни матерной ругани, ни насмешек над младшими по званию. Только нормальный тон, только убеждение, только просьба. И причём всегда успешные, словно бы он обладал каким-то гипнозом. Многим его сослуживцам это казалось необычным (как это так – совсем не орать и не материться?), и его стиль жизни и службы принимались за мягкотелость, слабохарактерность.

А вот о «коммодоре» Лебедеве так коротко и просто не расскажешь. О нём придётся поведать совершенно особо.

* * *

Этот Лебедев обладал характером исключительно тяжёлым и отличался властолюбием, несдержанностью, жестокостью, мстительностью и высокомерием. И всё это – при явном отсутствии глубокого ума и при явном присутствии хитрости и пронырливости.

И сам вижу: характеристика получилась очень резкая. Но – точная! Ибо она, эта характеристика, – не лично моя собственная. Со всеми вышеперечисленными его качествами сталкивались многие люди в базе атомных подводных лодок в Петропавловске-на-Камчатке, и многим людям они принесли много неприятностей или даже горя.

За что его все и ненавидели…

Ну а что же касается его Золотой Звезды Героя Советского Союза, то насчёт степени заслуженности или незаслуженности её получения – говорить слишком уж резко и уверенно не стоит.

Длительный подлёдный переход, который когда-то проделал Лебедев на своей атомной субмарине, – это, вполне возможно, что и подвиг, достойный высочайшей в стране награды. Вот только одна неувязка появляется при таком рассуждении: с некоторых пор почему-то не все командиры атомных подлодок получали ТАКУЮ НАГРАДУ за ТАКОЙ переход.

Не все.

А только те, которые провезли с собою крупных штабных шишек.

Прошёл тысячи километров подо льдом с крупным штабным чином на борту (который всю дорогу, может быть, ежедневно напивался до скотского состояния и дрых в своей каюте), – и ты Герой, и весь твой экипаж бряцает орденами и медалями. Прошёл тот же путь, но «налегке» – и ничего тебе, кроме почётной грамоты!

Справедливости ради, следует заявить, что так было не во все времена существования Северного Морского МАРШРУТА для атомных подводных лодок.

Вначале, когда это была всего лишь тропинка, полная неизвестности и ещё как следует не протоптанная, в такие походы снаряжались лишь тщательно подобранные экипажи – от простых матросов и до старших офицеров или сопровождающего их адмирала; карьеристов и трибунных брехунов туда не посылали, а сами они туда не рвались и пробивались по жизни совсем другими закоулками и совсем на других видах транспорта.

Но позже, когда опыта поднакопилось, проход под арктическими льдами стал восприниматься некоторыми большими начальниками как средство за чужой счёт выбиться в люди. Конечно, риск при этом был, но, как казалось, не очень большой. Особенно, если залить глаза водкой и всю дорогу ни о чём не знать. И вот на таких маршрутах замелькали «пассажиры» – хотя и с большими погонами и амбициями, но с маленьким опытом по части мореходного искусства…

Когда-нибудь то же самое будет и с космическими полётами: сначала подвиг, а потом – простая поездка, но на стыке между этими двумя состояниями развития человечества кто-то точно так же будет ловить рыбку в мутной воде.

Ну а теперь представим себе вот такую картину: В конце пути всплывает атомоход в полынье, которую ещё не так-то просто найти при нынешнем развитии техники. А тут уже – ледоколы, военные корабли, самолёты, вертолёты; гремит гимн Союза Советских Социалистических Республик, и радости людской нет конца – шли-шли подо льдами, порою до семи метров толщиной, и вот – живыми выбрались из арктического кошмара!

И вот оказывается: шли-то подо льдами шли, и благополучно всплывали, и аварий не имели, и с честью выдерживали и то, и это, но – как-то всё неуловимо по-разному, и какие-то тонкие различия были, недоступные зрению простого смертного, а доступные лишь проникновенному взору Высоких Штабных Чинов.

Одни шли просто хорошо, а другие – ещё лучше!

Лебедеву повезло: он прошёл «ещё лучше» – провёз подо льдом Члена Военного Совета Флотилии подводных лодок. То есть, попал в счастливую струю, если можно говорить о счастье при походе такой степени сложности – от Мурманска через Северный полюс и до Чукотки; а от Чукотки до Петропавловска.

Сам Член Военного Совета удостоился Золотой Звезды, но и Лебедева Высшие Государственные Силы не забыли – дали и ему такую же.

Свирепствовала подобная постыдная практика всё более и более неукоснительно. Всё более нагло и всё более бессовестно – по мере того как Военно-Морской Флот вместе со всею страною медленно, но верно приходил в состояние развала…

А при катастрофе – спасайся, кто как может! Для личного выживания хороши все средства.

Золотая же Звезда на практике была отнюдь не простым ювелирным украшением, а универсальным поплавком, обеспечивающим человеку благополучное всплытие из любой самой страшной житейской глубины, благополучное спасение в любой служебной буре. После смерти Сталина ни выговор, ни понижение в должности, ни досрочное увольнение, ни тюрьма, как правило, никогда не грозили носителям этого золотого символа неприкосновенности и непогрешимости. Более того: химическое свойство этого металла таково, что к нему сами притягиваются и новые награды, и новое золото, и новая слава. Не зря же неписаный советский закон торжественно провозглашает:

КОМУ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ХОРОШО, ТОМУ ДОЛЖНО СТАТЬ ЕЩЁ ЛУЧШЕ,

А КОМУ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ПЛОХО, ТОМУ ПУСТЬ БУДЕТ ЕЩЁ ХУЖЕ!

Кто-то, бывало, и честно получал такие Золотые Звёзды, кто-то случайно, ну а кто-то и в собачьей драке, с визгом и хрипением, где один другому норовит перегрызть горло.

Перед выходом в море Лебедев находился на излечении в госпитале – не в тяжёлом состоянии, но и не в самом блестящем.

Его выписали оттуда в один миг. Практически вышвырнули. И жёстко поставили задачу: быть старшим на борту отходящей в море атомной подводной лодки.

Узнав о том, что эта за подлодка и в каком она состоянии, Лебедев воспротивился, но его осадили: струсил, что ли?

Тогда он написал соответствующий рапорт с выражением несогласия по поводу полученного приказа. Рапорт был отклонён.

Лебедев всегда был человеком очень предусмотрительным (особенно по карьерной части) и рапорт написал в двух экземплярах: один-то у него отклонили и оставили у себя, а может быть, и выбросили, но другой экземпляр он оформил, как положено, да и припрятал в своём личном сейфе. Мало ли что. Может быть, надо будет потом заявить: а ведь я предупреждал! я был не с ними!.. И кто тогда подтвердит, что и в самом деле предупреждал и был не согласен с ошибочным мнением сверху?

 

Глава третья. ТАЙНЫЕ СВИДЕТЕЛИ

Так говорили о многом они, собеседуя тайно.

Гомер. «Одиссея», песнь двадцать вторая

 

Около двух часов ночи два старинных маяка, что высятся на мысах Маячном и Безымянном, стали свидетелями того, как в проливе между ними прошла в сторону открытого моря атомная подводная лодка.

Легко и красиво. Проскользнула, а не прошла.

И как всегда – специально ночью, чтоб не так заметно было.

Это означало, что она наконец-таки вышла из Авачинской губы в открытый океан.

Тихий, он же Великий.

Этот выход видели, наблюдали, контролировали некоторые наши живые люди и их техника.

Возможно, что и некоторые НЕ наши люди и НЕ наша техника тоже – и видели, и наблюдали, и контролировали. А иначе – зачем бы тогда существовала и успешно работала американская наземная, подводная, воздушная и космическая разведка? Но это всего лишь неуверенное предположение.

Зато с уверенностью можно утверждать, что кое-какие другие силы, не подчиняющиеся ни одной разведке, ни одной державе на нашей планете, наблюдали с большим интересом и нетерпением за движением атомохода.

И нездоровым был этот интерес, и недобрым было это нетерпение.

Оба старинных маяка знали об этом последнем обстоятельстве, но предупредить уходящих вдаль людей не могли. Не дано им было по своему желанию вступать в контакт с людьми, а люди и не знали, и не догадывались о свойстве некоторых мнимо неживых предметов – всё видеть и всё понимать.

Так же точно и сама подводная лодка что-то знала и понимала, что-то видела внутри себя внутренним своим взором; видела она и вокруг себя – зрением внешним. Знала, понимала, видела, слышала; возможно, усмехалась про себя, возможно, горько о чём-то плакала – кто её знает. Людям она ничего не говорила и даже знаков никаких не подавала…

На ходовом мостике стояло пятеро: Невский, Лебедев, вахтенный офицер, боцман на вертикальном руле и матрос-сигнальщик на прожекторе.

Пять – сверху, сто пятнадцать – внутри.

Капитан второго ранга Полтавцев – командир вспомогательного экипажа – был как раз-таки в числе ста пятнадцати. Дело в том, что он с самого начала пути почувствовал себя очень скверно. В этот маленький поход его запихнули, не дав предварительно отдохнуть от другой тяжёлой работы. И вот теперь у него страшно разболелась голова. Он попросил каких-то обезболивающих и успокаивающих таблеток у мичмана Семёнова, в распоряжении которого на тот момент оказалась не распакованная ещё аптечка. И тот дал. Приняв таблетки и согласовав свои действия с Невским и Лебедевым, а отнюдь не самовольно, Полтавцев удалился в свою каюту. Рухнул на койку и провалился в глубокий сон. Дело привычное – трое с половиной суток. Не впервой.

Итак, на ходовом мостике было лишь двое самых главных офицеров. Третий вышел из игры.

Лёгкий ветер дул людям в лицо, обдавая их морскими запахами и унося прочь запахи табачные. Луна то пряталась за облака, то ненадолго выглядывала из них, словно бы дразня людей: где я? найдите меня! а вот и я!.. Вы от меня будете нырять в море, а я от вас – в тучи! Давайте так: кто кого перехитрит! Но людям, стоявшим на вершине какой-то странной башни, было не до шуток; это были очень серьёзные, хмурые люди. Люди, озабоченные более важными и ответственными делами, чем лунный свет и те облака и морские волны, которые этим самым светом подкрашивались-подсвечивались с такою легкомысленною щедростью…

Необычный по форме корабль – ни тебе мачт, ни тебе труб, ни тебе сияющих иллюминаторов – чуть возвышался над водою и освещал ночь лишь несколькими скупыми огоньками – опознавательными и сигаретными, да ещё теми совсем уж крохотными искорками, что срывались в темноту вместе с пеплом и редкими обрывками разговора…

* * *

Тяжёлое это было время для советского Тихоокеанского Флота. И особенно подводного. Где-то очень далеко от него шла война в Афганистане – в горной стране, которая-то и выхода к морю не имеет.

И оказывается: подводные лодки участвовали в этой войне! Это ведь только так говорилось полуграмотными газетно-журнальными и теле-кино-радио-болтунами и шутами, что на одной стороне были несгибаемые афганские коммунисты и Советский Союз (оплот дружбы народов на Земле), а на другой стороне – жестокие афганские феодалы и представители реакционного духовенства этой многострадальной и свободолюбивой страны.

Последнему индюку было давным-давно ясно: на одной стороне – СССР, а на другой – США.

А война между ними ведётся за сферы влияния.

Но – не напрямую.

Мы воюем своими руками, американцы – чужими. (Во Вьетнаме всё было наоборот – так что никаких упрёков быть не может.) Ежели Советский Союз оттяпает себе сейчас Афганистан, то дальше рванётся «освобождать» Пакистан, потому что для дальнейшего захвата власти на всём Земном шаре – выход к Индийскому океану очень нужен Великой Коммунистической Империи.

А ежели Пакистан окажется в коммунистической сфере влияния, то дальше-то что?

Американские эксперты размышляли по этому поводу так:

А дальше у советских вождей взор затуманится, и перед глазами поплывут миражи: Персидский залив, напичканный нефтью – а это зона особых интересов Соединённых Штатов Америки, где очень любят кататься на машинах и не желают упускать дешёвую и хорошую нефть; это и богатая Индия, это и стратегически важный Мадагаскар, это и Южноафриканская Бездонная Бочка Полезных Ископаемых, этот и Индонезия, это и дружественная нам Австралия, это и Новая Зеландия – опять же очень дружественная!.. И это всё коммунисты хотят прибрать к рукам, ибо в их священных писаниях так или иначе говорилось о необходимости Мировой Революции…

А те и в самом деле думали именно так. Или примерно так.

Но Мировое Господство – то потом. Пока же задачей номер один для Советского Союза был Афганистан. Он был нужен ещё и на случай внезапной Третьей Мировой войны: как только она начнётся, так тут же полетят на Советский Союз вражеские ракеты со всех четырёх сторон света. В том числе и с американских кораблей в Индийском океане. А мы-то глупых америкашек перехитрим и будем ихние ракеты сбивать ещё над Афганистаном! А тогда, глядишь, – и меньшую дозу радиоактивности получим и проживём в ядерной пустыне на две недели дольше!

Так что, Афганистан Советскому Союзу был очень и очень нужен, и оставался только маленький пустячок: ликвидировать там пережитки феодализма и исламизма и построить там социализм.

Ракеты могли полететь из Индийского океана в любую секунду. Но и прорыв из Афганистана в Пакистан тоже мог начаться в любую секунду – как только кремлёвским престарелым и непредсказуемым вождям такая блажь ударит в голову.

Поэтому-то присутствие советских подводных лодок в Индийском океане стало крайне необходимым. В случае чего – надо было срочно топить весь тамошний американский флот со всеми его потрохами – авианосцами, крейсерами, ракетами, людьми. И помогать нашим сухопутным войскам прорубать коридор к берегам Индийского океана: они будут бить оттуда, а мы – отсюда.

Вот этим-то целям и стал служить с некоторых пор Советский Тихоокеанский Подводный Флот, который был задуман когда-то умами светлыми – не чета этим нынешним старческим и маразматическим! – совсем для других целей. Конечно, всё ещё продолжались боевые дежурства наших субмарин и у Гавайских островов, и возле Аляски. Наши подводные атомоходы крейсировали вдоль Калифорнии, держа на прицеле весь этот небоскрёбный, наркотический, гомосексуальный мусор, которому всё равно ведь не место на нашей планете. Страшная мощь, незримо передвигающаяся под водою, готова была по команде из Москвы испепелить весь этот притон высокомерных некрофилов в считанные минуты. Но ведь такие задачи Тихоокеанский Подводный Флот и раньше выполнял – дежурил себе в Тихом океане возле Америки и дежурил. Тихо-мирно держал на прицеле врагов. Задача же по крупномасштабному обслуживанию ещё и океана Индийского никогда перед этим флотом всерьёз не ставилась!

А вот теперь была поставлена.

И требовалось решать её на голом энтузиазме, без должного материального обеспечения.

И вот подводники стали уходить в далёкий океан на такие длительные сроки, какие в прежние времена считались событием, хотя и возможным, но всё же из ряда вон выходящим. К временам же, о которых теперь идёт речь, такие походы стали обыденным явлением. Не успевали люди вернуться домой и отдышаться, как их тут же снаряжали снова и снова в эти бесконечные блуждания по Индийскому океану. Бывали случаи, когда людей хватали на улице, на причале, в базе – буквально за шкирку и, не дав им проститься с родными и близкими, без личных вещей, прямо в том, в чём их застигли, запихивали в отплывающую подлодку и отправляли туда, куда хотели!

И только вякни что-нибудь против – вмиг окажешься, если и не за решёткой, то уж на улице точно. Без погон, без пенсии, без прав на квартиру. И вообще – без прав.

При Брежневе, ещё до нашего вторжения в Афганистан, был какой-то период, когда советская власть пыталась проявлять заботу о своих атомных подводниках – особое снабжение, особое санаторное и медицинское обслуживание, бешеных размеров зарплаты; порою даже и благоустроенные квартиры кому-то перепадали. Уходят моряки в поход, а их перед выходом в море спрашивают: что вам угодно получить к моменту вашего возвращения – остродефицитные ли ковровые изделия, кафель ли редкого оттенка, чего-нибудь там из мебели, или телевизор вам отгрохать такой, чтоб все штатские аж зубами заскрежетали от зависти, – вы только закажите, а мы запишем и по своим каналам, героически преодолевая всяческие сопротивления, достанем… И ведь доставали! Жёны подводников-атомников, ушедших в поход, заботливо объединялись командованием в своеобразный женский экипаж; и это была не простая формальность – за оставшимися на берегу семьями государство присматривало. Не дай бог там у моряка дитё заболеет, а в аптеке не будет нужных лекарств, или в квартире испортится водопровод – тут же тебе и женский комитет, и касса взаимной помощи, и нужные телефонные звонки в нужные инстанции, и всё будет после этого в ажуре! Вы только, дорогие наши подводники, делайте своё дело на просторах Мирового Океана, помогайте нам перекроить мир по нашим схемам, а уж мы-то, здесь-то, не дадим в обиду ваши семьи!

Но такая трогательная забота о тех, на ком держится оборонная и наступательная мощь Страны, она ведь денег стоит. Да и не только денег – тут ведь нужна и какая-то энергетическая установка по бесперебойной выработке душевного, человеческого тепла. Вера людей в себя и в то, чему они служат, должна ведь подпитываться не только барахольным снабжением или деньгами, не только партийными увещеваниями типа «надо-надо, давай-давай, вперёд-вперёд!», но и чем-то другим. Топлива же для таких установок не хватало. Всё полезное и нужное становилось дефицитом – и доброта, и тряпки, и совесть, и колбаса, и разум…

Быть готовым к защите родины – это одно. Кто ж говорит, что её не нужно защищать? Ведь сожрут же Россию, если только не поберечь её! Но шататься с атомным оружием в руках по далёким морям-океанам неизвестно с какою целью – это другое.

До начала Афганской войны и массового прохода наших кораблей в Индийский океан подавляющее большинство атомных подводников было искренне убеждено в том, что они защищают интересы родины. Не коммунистической, не политбюровской, не кагэбэшной, а Родины в самом чистом смысле этого слова.

Ну а потом…

Какое-то время можно было продержать моряков на азарте, на приказах, но не слишком долго. Гонка вооружений опустошала не только магазинные прилавки, но и души людей, и их мозги. Гниение государственной машины проникало в Военно-Морской Флот точно так же, как и во все остальные сферы жизни… И вот уже забота государства об ушедших в море подводниках стала потихоньку-полегоньку сходить на нет, она стала носить всё более формальный характер, и выполнение подводниками своих обязанностей – зачастую тоже. Многое делалось уже только из-под палки или чисто машинально. Люди уходили в море физически и нравственно измотанными, с тяжёлым сердцем о брошенных на берегу семьях, и ни тебе отдыха, ни тебе уверенности в завтрашнем дне, ни вообще – цели в жизни. Долгими-долгими месяцами не видишь солнца, неба, семьи, людей, а ради чего – уже вроде бы и не так понятно, как бывало прежде…

И всё чаще даже до самых наивных начинала доходить неприятная, но простая истина: для коммунистической государственной системы главное выжать из людей, как из механизмов, всё, что только можно. До конца. И выбросить их затем на свалку.

Подводные лодки типа «ДЕРЖАВА» были рассчитаны для походов длительностью месяца в два. Вместо этого, их запускали на восемь, а то и на десять месяцев в дальние плаванья. Небольшой ремонт по возвращении в базу – и опять, и опять в дорогу!

И не только эти атомные подводные лодки, но и многие другие – точно так же. Иногда такое благополучно сходило с рук, а иногда и нет.

Однажды вконец обезумевшее высшее военно-морское командование решило послать в моря южные и индийские – атомоходы, созданные исключительно для морей северных и ледовитых. Повинуясь безумному приказу, подлодки дошли до Вьетнама, и там стало окончательно ясно, что дальше они не двинутся, хоть ты тресни – навигационное оборудование, способное выдержать адский холод, но не адскую жару, вышло из строя. Пришлось возвращать корабли назад.

Люди и машины эксплуатировались на износ. И если уж и сверхсовременная и сверхдорогая техника – и та не выдерживала порою такого к себе отношения и ломалась, то уж человеческие организмы и подавно.

Всё чаще и чаще стали происходить аварии, чрезвычайные происшествия, увечья. Всё чаще подводники стали отмечать такое: обращаешься бывало к бодрствующему человеку, а тот не слышит; тормошишь его, а он сидит с остекленелыми глазами и ничего не соображает. Отключился! Или так: ты подходишь к трезвому и спокойному на вид человеку с невинным вопросом, а он – по зубам тебя! А потом очухивается и орёт: «Ой, прости! я и сам не знаю, как это у меня так получилось!» А у самого – слёзы на глазах. И прощали, а что поделаешь!

После непривычно долгого пребывания под водою люди начинали путаться в мыслях, разговаривать сами с собою или с несуществующими собеседниками, беспричинно смеяться или плакать. Люди болели, бесились, впадали в отчаяние уже и не только в море, но и на берегу; у многих атомных подводников стали разваливаться семьи, жёны загуливали, а безнадзорные дети шли по дурному пути…

Вот тебе и выбрались в Индийский океан!

Вот тебе и заткнули за пояс Америку!

Коммунистическая Империя, на радость Империи Некрофилов, клонилась к закату, выдержать всё новые и новые экономические и моральные нагрузки она явно была не в состоянии, и когда-нибудь это должно было чем-то кончиться.

Чем?

Когда?

 

Глава четвёртая. ПЕРЕПАЛКА

Мрачно взглянув исподлобья, сказал Одиссей благородный:

– Слово обидно твоё; человек ты, я вижу, злоумный.

Гомер. «Одиссея», песнь восьмая

 

Лодка деловито рассекала морскую воду, распарывала её, а та, признавая как факт, что с нею таким образом поступают, реагировала на это таким образом: сталкиваясь с носом подводного корабля, – сначала шипела, а проскальзывая к корме вдоль бортов, уже явно рокотала, намекая на то, что, если дело и дальше пойдёт так же, то оно закончится кильватерным следом. И так и оно получалось и впрямь: белый кильватерный след возникал из всего этого и тянулся, тянулся позади корабля, да так потом озабоченно и исчезал где-то в темноте… Прохладному морскому ветерку тоже была отведена определённая роль во всей этой истории: мощные вентиляторы сначала заглатывали его внутрь подводной лодки, затем прогоняли сквозь яркие, шумные, многолюдные отсеки и под конец выпускали его – ошеломлённого увиденным, уже с запахами человеческого жилья и всякой химии, прямо на просторы Тихого-претихого океана. «Лети дальше! – говорили вентиляторы ветерку. – И можешь рассказывать кому угодно о том, что ты здесь подсмотрел, но тебе всё равно никто не поверит!»

На ходовом мостике по-прежнему находились двое из трёх самых старших на корабле офицеров. Третий, забывшись тяжёлым болезненным сном, всё так же спал у себя в каюте.

Плохо, когда два командира, вместо одного. Но вот трое, вместо двух – по крайней мере, в этом случае – было бы лучше!

Окажись сейчас на ходовом мостике вежливый, умный и миролюбивый Полтавцев, и все дальнейшие события могли бы развернуться иначе, ну а без него беседа Невского с Лебедевым почему-то не клеилась; так только – какие-то обрывки мыслей вслух, клочки распоряжений, лоскутки вопросов, ответов. И всё вроде бы было внешне спокойно и пристойно, но, однако же, с каким-то тайным подтекстом, что-то вроде:

– Ты – дурак!

– Да ты сам дурак!

– Я здесь главный!

– А я ещё главней!

Невский терпеть не мог Лебедева и считал его выскочкой. Лебедев же на дух не переносил Невского.

Невский был чуть старше и по возрасту, и по годам службы. Лебедев – младше.

Невский был выше ростом. Лебедев – ниже.

Невский был элементарно умнее. Лебедев – явно уступал ему в образованности и в умственных способностях.

Невский происходил из старинной дворянской семьи. Лебедев – из семьи потомственных революционеров.

Невский выдвинулся из штурманов. Лебедев всего лишь – из минёров. Тонкий нюанс, и не всем понятный, но для посвящённых – очень многозначительный!

И последнее. На закуску:

Золотая-то Звезда, которую когда-то получил Лебедев, была на самом деле предназначена изначально Невскому!

Ведь это он тогда ещё, на далёком Кольском полуострове, тщательно готовил свой атомоход к подлёдному марш-броску, собирал экипаж, занимался ремонтом и переоснащением своего корабля. А высокопоставленный Пассажир был для него заготовлен как награда за все предыдущие труды. И вдруг в самый последний миг чей-то невидимый, но могучий пинцет взял его как муравья, как букашку, да и пересадил на атомную подводную лодку без Крупнопогонного Пассажира. И этот же хирургический инструментик аккуратненько вживил на освободившееся место другого человечка, прибывшего откуда-то со стороны.

Результат: Невский, прошедший подо льдами без Пассажира, получает почётную грамоту; Лебедев, прошедший тот же путь, но с драгоценным Живым Грузом, получает Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Ничем не примечательный и серый до сих пор человек вдруг резко вырвался вперёд за счёт другого, более достойного, но отодвинутого в сторону – обычное дело в нашей жизни. Теперь же, ко времени, о котором идёт речь, отодвинутый неудачник сделал вдруг резкий и неожиданный рывок вперёд. А какой – о том речь впереди. И это было необычно. И это взбесило Героя Советского Союза: хотелось отодвинуть и задвинуть ещё сильней; хотелось доказать, указать!.. А вместо этого!..

Вот потому-то беседа у них сейчас и не клеилась, и только внешне держалась в рамках приличия. Ведь это были враги.

Но вот капитан первого ранга Лебедев с тревогой заметил:

– Чёрт возьми!.. – это я, конечно, вру: он совсем не так выразился. Ну да ладно: – Чёрт возьми! Да ведь мы уже совсем выбились из графика. Так можем и не поспеть вовремя.

– Поспеем, – коротко и хмуро бросил в ответ Невский.

Между прочим, для опасений Лебедева были все основания, ибо боевому подводному кораблю ещё предстояло провести ДИФФЕРЕНТОВКУ – такую операцию, без которой говорить всерьёз о дальнейшем продвижении вперёд просто невозможно; боевой подводный корабль для правильного лежания на воде и движения в ней должен быть тщательно выровнен; без дифферентовки, проведённой грамотно, по всем формулам, по всем вычислениям подводная лодка – она вовсе и не подводная, да вовсе и не лодка тоже.

Лебедева такой ответ Невского не удовлетворил, и он то ли предложил, то ли уведомил, то ли приказал:

– Проводить дифферентовку лодки будем на ходу! Не отклоняясь для этого в район дифферентовки!

– Нет, – коротко бросил Невский. Ему хотелось и стычки избежать со скандалистом, «нечаянно пригретым славой», и не отступить от требований Его Величества Закона. – Под нами сейчас – три километра! Над пропастью проползаем, какая же может быть дифферентовка?

– Но пойми же, Игорь Степаныч! Ведь мы сэкономим массу времени, а дифферентовку и так сделаем – на переходе в район торпедных стрельб! Чего там её особенно делать!

– Поймите и вы, – ответил Невский, всё ещё пытаясь сдерживаться. – Это – МОЙ ПОСЛЕДНИЙ В ЖИЗНИ ВЫХОД В МОРЕ! И я хочу провести его по всем правилам, согласно руководящим документам!

Капризные нервы у Героя Советского Союза не выдержали, и он заорал:

– В таком случае, Я ВАМ ПРИКАЗЫВАЮ: ПРОВОДИТЕ ДИФФЕРЕНТОВКУ НА ХОДУ!

Невский ответил неожиданно трезво и чётко:

– Есть! – и тут же передал в центральный пост: – Записать в вахтенный журнал: КОМАНДОВАНИЕ КОРАБЛЁМ ПРИНЯЛ НА СЕБЯ КАПИТАН ПЕРВОГО РАНГА ЛЕБЕДЕВ!

Вот это был удар так удар! Ответственности-то никто из этих штабных не любит. Им бы только других учить.

Лебедев кисло заулыбался:

– Да ладно тебе, командир! Хе-хе!.. Не кипятись! В конце-то концов, хозяин корабля здесь ты! Конечно же, тебе и все, как говорится, карты в руки. Веди лодку в район дифферентовки. Только ж ты ходу прибавь-то, Степаныч! Ходу!

– Отставить запись в журнал! – скомандовал Невский.

– Есть отставить! – ответили ему из металлических недр субмарины.

– Прибавить ходу!

– Есть прибавить ходу!

Атомная подводная лодка продолжала свой путь: пять человек сверху, сто пятнадцать – внизу; распоротая вода, шипение, белый кильватерный след…

И прохладный морской ветерок, которому тоже будет отведена определённая роль в предстоящих событиях – этакий летучий воздушный шпион: влетел – вылетел!..

 

Глава пятая. ПОРА НА ОТДЫХ…

Есть там надёжная пристань, в которой не нужно ни тяжкий

Якорь бросать, ни канатом привязывать шаткое судно;

Может оно простоять безопасно там, сколько захочет

Плаватель сам иль пока не подымется ветер попутный.

Гомер. «Одиссея», песнь девятая

 

У капитана первого ранга Невского далеко не случайно сорвалось с языка: ПОСЛЕДНИЙ В ЖИЗНИ ВЫХОД В МОРЕ.

Да. Так оно и было.

Ведь и его военно-морская карьера, как уже говорилось, тоже отнюдь не топталась на месте.

Золотой Звезды за транспортировку Крупного Чина он когда-то не получил, но зато многочисленные научные труды, автором, которых он был, не остались без чьего-то высокого внимания. И его успешное выполнение сложнейших боевых задач в Индийском океане – тоже. И то, что он провёл на посту командира подводного атомохода тринадцать лет, – тоже. Редко ведь кто из наших подводников столько лет жизни отдавал этой необыкновенной должности! Редко кто не уходил на покой или в штабы, а плавал себе и плавал и весь со своим колоссальным опытом как бы срастался с подводным кораблём. Чьи-то зоркие начальственные глаза приметили такой необыкновенный, ЕДИНСТВЕННЫЙ В СТРАНЕ случай, кто-то заговорил о Невском в самых высших начальственных сферах, и вот совсем недавно приказом министра обороны СССР Невский за особые заслуги был назначен на должность старшего преподавателя в Военно-Морскую Академию имени Гречко в Городе-на-Неве.

Вот это и было то самое: Лебедев остаётся здесь, на краю света, а Невский улетает в Северную Столицу!

По мнению Лебедева, это было недоразумение, которое не мешало бы и исправить.

По мнению же Невского, всё было правильно. Мало ли по стране капитанов первого ранга? Да вот поди ж ты – только одному мне доверили освободившуюся в Академии вакансию! И вот теперь-то, после вулканно-туманной Камчатки, после скитаний по морям-океанам всего Земного шара – мне причитается вполне заслуженный ПОЧТИ-ЧТО-ОТДЫХ на тёплой, на респектабельной должности…

Отутюженная форма.

Строгое отдание чести.

Коридоры, ковры, кабинеты, кафедры…

Квартира в красивом каменно-колонном городе…

Грандиозные статуи и величественный гранит набережных…

И дети, выведенные в люди, а не в провинциалы, а не в подводники…

Прощай, Лебедев! Прощайте, другие карьеристы и склочники! Прощайте, подсиживания и скандалы! И прощайте, океаны – Тихий и Индийский!.. Ох, и устал же я от вас от всех!..

 

Глава шестая. БИТВА ЗА БИТВОЙ…

Яростно билися воины; гром, раздаваясь, железный

К медному небу всходил по пустынным пространствам эфира.

Гомер. «Илиада», песнь семнадцатая

 

Болезненно амбициозная и высокомерная Америка взволновалась: массовый проход советских военных кораблей в Индийский океан сильно ударил по её самолюбию. Американцы в своём самоослеплении считали, что этот океан создан природою почти исключительно для них. Кремлёвские же старики полагали, что всё обстоит как раз-таки наоборот: для них океан, а не для Соединённых Штатов!

И вот: наши корабли потоком устремились в этот спорный океан, а американцы усилили за ним контроль. Каждый наш корабль они постарались взять под наблюдение и под прицел. Чтобы в случае войны – незамедлительно утопить его (если удастся).

Но то – надводные корабли, а как же быть с подводными лодками? Как уследить, через какую щель они проскочили в этот, что ни говори, ОКЕАН?

А так же точно и следить. Отслеживать, обнаруживать и не упускать из виду. И в случае войны – немедленно топить (если удастся).

Но лодка – на то она и подводная, чтобы её не видно было. Но техника – на то она и сверхсложная, чтобы и видеть, и слышать всё и везде (если удастся).

Но ведь и на подводной да ещё и на атомной лодке – тоже ведь случается какая-нибудь хитрая техника, чтобы поставить ни во грош ту, другую технику и усыпить её бдительность (если удастся)! Вы, к примеру, выслеживаете нас по шумам, которые издаёт наша подводная лодка, а мы заглушаем двигатели и высылаем по своему курсу маленькую торпедку, которая издаёт точно те же самые шумы, что и выпустившая его субмарина. Вот и идите по курсу этой торпеды, пока не поймёте, что вас надули. А мы тем временем отлежимся в тишине, да и пойдём дальше, но уже с сильно изменённым курсом.

Вот так и шло соревнование: КТО – КОГО! Бывали случаи, когда лодка, выйдя из Петропавловска-на-Камчатке в открытый океан, тотчас же обнаруживала за собою слежку. Воды – международные, и никто не запретит американским кораблям и самолётам находиться рядом. Всегда и неотступно. Нахально и беспощадно. Лодка и ныряет, и уплывает, и кружит, и выключает двигатели, но лишь только высунет наружу кончик перископа, как уже американцы тут как тут! Это означает, что всё это время они её и не теряли из виду. Это означает, что существование этой подводной лодки – совершенно бессмысленно, ибо она лишается своего главного достоинства – невидимости. И это означает торжество американской военной мощи и поражение мощи советской. И тогда лодка возвращается назад в базу как не выполнившая задание. С позором!

А ведь идёт не только борьба за сферы влияния, но и борьба самолюбий. И не только межгосударственных, но и межчеловеческих. Чисто спортивный азарт, жажда самоутверждения и – никакой классовой или национальной ненависти, никакой политики. Для многих это именно так и есть.

У военных лётчиков есть такое понятие: «высший пилотаж». Это когда самолёт делает всякие там мёртвые петли и уже падает на землю и почти разбивается, но в последнюю секунду выясняется, что это он всего лишь пошутил – демонстрировал зрителям своё искусство. Самолёт взмывает ввысь, и у зрителей вырывается вздох облегчения, а некоторых – так даже слеза прошибает. Взрыв аплодисментов, восторженные крики. Дамы, цветы.

И такой же точно высший пилотаж и даже пострашнее есть и у атомных подводников. Но – никаких зрителей. Никаких аплодисментов. А если и слёзы, то не от восторга. Слёзы будут у оставшихся дома жён, детей и матерей. Может, и у самих подводников, медленно умирающих от удушья и думающих: боже, как меня в это место занесло, и как там теперь будет без меня моя семья?..

* * *

За Невским числились не только важные научные труды.

В истории советского атомного подводного флота он был одним из самых первых, кто вышел на тесный контакт с американцами.

Выходить-то на контакт он выходил и общался так, что видел перед собою и выражение лиц, и широту и белозубость американской улыбки, и цвет глаз и волос. Но только каждый раз неизменно исчезал из поля зрения преждевременно торжествующих американцев и срамил и всю их технику, и всю их наблюдательность.

Пройти в Индийский океан из океана Тихого можно многими путями, но для подлодки путь между роем островов Индонезии – крайне опасен, а в обход Австралии или Новой Зеландии, где вода поглубже, а назойливых клочков суши поменьше – крайне долог (хотя, конечно, в случае Большой Войны, это и будет самый надёжный путь); вот и решено было в высочайших инстанциях: в мирное время идти через Малаккский пролив. А это узкий и очень длинный коридор между островом Суматрой и полуостровом Малаккой. Для подводной лодки там слишком мелко, и идти имеет смысл только в надводном положении. В открытую. На виду у всех.

А там – и ни нырнёшь, и ни свернёшь.

Если на это время начнутся настоящие боевые действия, то это – верная смерть.

А Малаккский пролив – чуть ли не самый длинный пролив на свете.

А атомная подводная лодка страшна, быстроходна, красива и ловка только в подводном положении; в надводном – она неуклюжа и медлительна.

* * *

При первом же прохождении через пролив, ещё только в самом его начале, на подходе к Сингапуру, случилось нечто невообразимое: на подводную лодку напали пираты. Сначала они кружили вокруг таинственного корабля на своих быстроходных глиссерах, и Невский со своего мостика безо всякого бинокля видел их лица – смугло-жёлтые, плоские, широкоскулые и узкоглазые. Ни на какие знаки, приказы и окрики бандиты не реагировали. И даже больше: они попытались взобраться на корпус лодки, а когда им не позволили – отошли в сторону и стали стрелять из автоматов! Невский сообщил об этом сопровождающему эсминцу; тот приблизился и, угрожающе вращая всеми своими орудиями, обратил дорвавшихся до техники бандитов в бегство. Глиссера ушли в сторону Сингапура и на подходе к нему слились-смешались с тысячами других лодок, катеров и судёнышек. Позже правительству Сингапура было заявлено об инциденте, но так никто и не узнал, что это были за люди и чего они хотели.

Вскоре после пиратов там же, в Сингапурском проливе, произошло новое событие: тропический циклон.

На море появилась зыбь, а барометр повёл себя как-то странно; со стороны же надвигающегося урагана появились перистые облака. Невский с изумлением смотрел на происходящее и всё томился в неприятном ожидании. Подводники свои взаимоотношения с бурями обычно решают простейшим способом – понятно каким; теперь же уйти на глубину было невозможно по причине отсутствия таковой. Предстояло принять удар, как обыкновенному надводному кораблю. Между тем, надвинулось чёрное месиво облаков, и наступило невыносимое затишье – духота и ни малейшего ветерка. Радисты жаловались из своего центрального поста на непрерывные разряды в атмосфере, которые мешали им работать; вскоре последовал доклад о выходе из строя радиолокационной станции, а в воздухе вдруг стало совершенно черно – чернее, чем ночью: сначала потерялся из виду корабль охраны, а затем уже ни носа собственной подводной лодки, ни её кормы невозможно было различить… Невский приказал снизить скорость с восьми узлов до пяти…

И тут – началось!..

А кончилось всё так же внезапно, как и началось: спокойствие и величественная панорама вдруг откуда-то взявшихся небоскрёбов, озарённых солнцем. Как мираж! Все приборы работали нормально, и корабль продолжал движение вперёд.

Невского тогда этот случай сильно поразил: пираты и вскоре после них, как продолжение их злобы – ураган. Существует часть человечества, совершенно неизвестная нам. Готовимся к войне с американцами, которые ведь в сущности ничего плохого нам никогда не делали и которые похожи на нас, которым стоит во многом подражать, а война-то, может быть, нагрянет совсем и не оттуда, откуда мы её ждём. Как ураган она примчится из перенаселённого Китая, из нашей же собственной Средней Азии, из этого же Сингапура, из Африки, из Вьетнама… Во Вьетнаме он уже бывал прежде и видел этих людей вблизи. И разделял ощущение многих наших моряков – смутное, не всегда объяснимое чувство недоверия к этому народу. Непостижимые для европейского разума поступки: в Кам-Ране они взорвали шикарные виллы, оставшиеся от французов и предпочли жить в дрянных хибарках – только бы не видеть перед собою следов другой цивилизации. К особо сложной технике, оставшейся от американцев, так и не подпустили советских пришельцев, а сами в ней разобраться так и не сумели, несмотря на все усилия. Во взаимоотношениях с нашими моряками проявляли себя торгашами и отъявленными мошенниками… И потом: почему их всех так невообразимо много? Почему они так живучи и так неприхотливы в пище; они голодают, им очень тесно, а они словно бы ради какой-то высшей цели всё претерпевают и с непостижимым упорством воспроизводят и воспроизводят себе подобных, чтобы тем новым стало ещё голоднее, ещё теснее и ещё хуже – так, что ли?.. Непонятно… Тайна…

А после азиатских пиратов начались культурные и симпатичные американцы. Их вертолёты кружили, не переставая, вокруг нашей подводной лодки. Американцы разглядывали нас, как хотели. Весело и нахально. Кинокамеры, фотоаппараты, бинокли. Вполне возможно, что и микрофоны направленного действия – чёрт их знает, что у них там могло быть. Так что, наши моряки держали язык за зубами и лишнего не болтали. Американцы же высовывались так, что чуть только не вываливались наружу, и через свои громкоговорители что-то орали нам по-своему, ржали-хохотали на весь Малаккский пролив, шутя звали нас с собою, свешивая верёвку и предлагая взять на буксир, и при этом упорно забрасывали лодку красивыми пёстрыми пакетиками – видимо, всё-таки с чистосердечными сувенирами и угощениями, а не с ядом и минами…

Невский, ещё в бытность свою капитаном второго ранга, уже был свидетелем такого эпизода в Атлантическом океане: к нашей атомной подлодке, идущей в надводном положении, почти вплотную подлетает откуда-то прямо с небес американский вертолёт, оттуда высовывается огромадный негр и ювелирно точным попаданием – бряк об железо огромную корзину! А в корзине – цветы, выпивон-закусон и поздравление с наступающим новым годом. Вертолёт исчез, а на подлодке специалистами соответствующего профиля началось расследование – не диверсия ли это? Вражескую корзину осторожно занесли внутрь корабля, изучили, не слишком глубоко запуская руки (а вдруг – мина?), а по рации запросили командование эскадры: сброшена корзина… подозрительная корзина… что делать с корзиной?.. как поступить с напитками – пить или не пить? и, если пить, то – закусывать ихними харчами или не закусывать?.. подозреваем… опасаемся… возможна подрывная литература… как слышите? Переходим на приём!

А в ответ: какая корзина?.. почему корзина?.. откуда корзина?.. корзина или не корзина?.. Требуем разъяснений!..

Кое-как всё же переговорили. Получили ценные инструкции. Стали приступать к их выполнению.

Только глядь – а корзина-то пустёхонька! Всё содержимое необъяснимым образом растворилось среди проявившего политическую незрелость экипажа, который во время переговоров то и дело проходил мимо корзины – то взад, то вперёд. И с очень озабоченным, деловым и хмурым видом. И вот – не найдёшь ничего. И никто ничего не видел, и никто ничего не слышал. Провели потом расследование: у всех невозмутимые лица и опять – никто, ничего, ни о чём…

Но в этот раз кидали не только пакетики, а ещё и буйки, но, конечно, не прямо в лодку, а в воду рядом с нею. Эти ярко-красные шары с антенной служили для фиксации и передачи куда следует подводных шумов нашей субмарины. У каждой лодки – свой неповторимый, как отпечатки пальцев, шум от работы её двигателей, и, если иметь каталог всех шумов всех подлодок, то их можно будет при современном уровне техники легко распознавать. Но шумы надо изучать долго и тщательно – во всех режимах работы: при большой скорости, при малой, при погружении, при всплытии… Поэтому и буйков должно быть много. По приказу Невского самые быстрые наши пловцы бултыхались в воду, хватали эти буйки и забрасывали, затаскивали их к нам – на изучение и на растерзание. Все разговоры возле буйков запрещались до тех пор, пока не будет отломана ненавистная антенна. Буйки заносились в недра подводного корабля, разбирались на кусочки, изучались, и любознательный экипаж смотрел, что у них там внутри.

Вот она – американская сверхсовременная подслушивающая техника!

Наиболее талантливые народные умельцы использовали потом добытые детали для своих самодельных радиоприёмников и магнитофонов, для сигнальных систем на своих автомашинах, для сушки белья и для прочих хозяйственных нужд. Но то будет потом.

А пока же развесёлые и культурные американцы всё кружили и кружили, окутывая подводную лодку тремя слоями: самый ближний – вертолётный круг; затем – круг средний, тоже вертолётный и затем – восьмёрка, а не круг, которую описывал по какой-то хитрой системе уже самолёт «Орион», а не тарахтелка, похожая на стрекозу. «Орионы» и вертолёты сменялись, а подлодка и насторожённые люди на ней оставались, проползая по величественному водному коридору между огромным островом Суматрой и немыслимо длинным полуостровом Малаккой.

Тоже ведь драма была какая-то и у них – миллионы лет тому назад Суматра оторвалась почему-то от материка и вместе с сотнями и тысячами других островов зажила отдельною жизнью в составе независимого архипелага; боязливая же Малакка не решилась отделиться от громады самой большой части света и присоединиться к островам: Суматра звала её, звала в своё семейство вольных островов, а Малакка тянулась и тянулась к ним, да так и не дотянулась – материк уговорил остаться.

Кругом борьба, везде соперничество. И вроде бы всё – игры да забавы…

Кто кого перетянет, кто кого перехитрит…

* * *

Сумасшедший пролив кончался. Впереди был кусок широкого океана, который потом суживался в пролив Восьмого Градуса, что между Мальдивскими и Лаккадивскими островами. За проливом, в Аравийском море, – наша эскадра, в подчинение которой и должен войти этот подводный атомоход. И весь этот путь от одного пролива до другого наша подлодка уже не сможет ускользнуть из-под плотного контроля американцев. И это будет означать НАШУ беспомощность и ИХ могущество. Ведь, чтобы вот так на виду у противника идти и идти, вовсе незачем быть подводным атомным кораблём, который стоит таких фантастических денег, как будто он весь из золота. Можно быть и просто баржей.

Обидно было. Что ж это – МЫ хуже ИХ, что ли?

Была ночь, когда подлодка Невского приближалась к выходу из Малаккского пролива. Американцы следовали неотступно – и по воздуху, и по воде.

И тут наша подлодка вдруг стала выполнять какие-то непонятные действия: то потушит огни, то включит, то нырнёт, то вынырнет, то вперёд пройдёт, то назад.

И так – много раз. И не хаотично, а по определённой схеме, вроде бы глубокомысленной и загадочной.

А однажды, когда она нырнула и американцы, уже вычислившие всё наперёд, уже поджидали её в нужном месте, она взяла да и не вынырнула там. Американцы переполошились и бросились искать её на путях к проливу Десятого Градуса, но её и след простыл.

Только её и видели!

Невский, уведя корабль под воду, приказал повернуть его на сто восемьдесят градусов и повёл его совсем назад – в Малаккский пролив. Там, переждав немного, он велел пробираться в сторону всё того же Индийского океана, тесно прижавшись к берегу Суматры…

Есть полуостров Малакка.

Есть на нём город Малакка.

Есть Малаккский пролив между Суматрой и Малаккой.

А есть ещё и узенький ПРОХОД МАЛАККА – между Суматрою и двумя островками по имени Ве и Брёэх.

Протиснулись через эту ещё одну Малакку и выползли тою же ночью на новые просторы.

Молниеносный опорный сеанс радиосвязи с Москвой и приказ свыше: круто рвануть к экватору, обогнуть Мальдивские острова с юга, сильно изменив первоначально запланированный маршрут. Так и сделали. Круто рванули.

Американцы же шныряли по всему Великому Каналу – так называется пространство между Никобарскими островами и Суматрой – и ничего не могли найти, а наша подлодка знай шла себе и шла в тех краях, где её появления никто и не ожидал.

Иногда, как бы говоря «ку-ку!», она высовывала свою антенну и, едва сдерживая смех, вслушивалась в эфир.

Там творилось что-то невообразимое.

Невскому, с его хорошим знанием английского языка, многие слова в этом базаре были всё же непонятны, и он лишь по косвенным признакам догадывался, что это он слышит отборный американский мат-перемат. Потерявшие и голову, и бдительность американцы ругались между собою, обменивались упрёками и угрозами. Судя по всему, чьи-то карьеры были подпорчены, а репутации подмочены. «Вот, значит, и у них – всё то же, что и у нас, – с усмешкою подумал тогда Невский. – Везде одно и то же. Такие же люди, как и мы. Из-за чего только ссоримся!..»

В скором времени он присоединил свой корабль к нашей эскадре, подойдя к ней не с востока, как ожидалось наблюдающими за всем этим американцами а, к величайшему их изумлению, – возникнув из морских глубин на юго-западе. Ни свои, ни чужие – никто не ожидал от нашей подлодки такой прыти, ибо прежде считалось, что игра с американцами в Малаккском проливе всё равно ведь ведётся в открытую: один чёрт, на этом этапе дистанции мы заведомо обречены на моральное поражение, так что и стараться тут особенно нечего. Научно доказано: стараться нечего!

А он взял – и постарался.

* * *

Потом он бывал и в Персидском заливе, и в Красном море на архипелаге Дахлак, и на Сокотре, и в Йемене… И везде он проявлял сообразительность и решительность, и всегда он был в почёте и уважении, и его приводили в пример другим экипажам и другим командирам…

Вот только двое сыновей и одна дочь росли без него, как будто он их бросил. И жена жила сама по себе, как будто она и не жена ему вовсе…

И чем дольше отсутствуешь во имя каких-то великих идей, во имя каких-то спортивных соревнований между двумя сверхдержавами, чем дольше отсутствуешь, тем тебя меньше и ждут, и тем меньше ты и нужен…

Появляешься дома – как какой-то чужой. Даже и для детей. Какой-то лишний дядя, взялся, неизвестно откуда. А зачем тогда было и спешить домой, и тосковать, и появляться?..

А если незачем, то тогда непонятно, ради чего жить… Развод с первою женою подкрадывался к нему всё явственнее. Да развод – оно бы и ладно! Но ведь оставались два сына и одна дочь! А жена, чрезмерно увлечённая причёсками, маникюрами и платьями, – сможет ли она дать им нужное воспитание? Она и безо всякого развода с некоторых пор перестала давать отчёт мужу о своих поступках, а что будет после распада семьи? Она и вовсе тогда забросит детей. Распад он и есть распад. Это, когда всё распадается: и любовь, и представления о долге, и судьбы родителей, и судьбы детей…

 

Глава седьмая. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

…На верность жены полагаться опасно.

Гомер. «Одиссея», песнь одиннадцатая

 

Об Игоре Степановиче Невском следует сказать, что он никогда не считал себя тонким знатоком женщин. И поэтому в сфере женско-мужских отношений были такие вещи, которые не только оставались для него загадкою за семью печатями, а вообще попахивали мистикой. Он вроде бы и знавал кое-что, и слыхивал от других кое о чём, и теоретически допускал кое-какие необычные явления, но поверить по-настоящему в реальность некоторых дел он всё же не мог. Дескать, такое, быть может, где-нибудь и случается, но где-то далеко-предалеко.

Володя Афонин, бывший сокурсник Невского, а ныне удачливый боец идеологического фронта в столице нашей Социалистической Родины городе-герое Москве, был принципиальным врагом женитьбы и всю свою бурную жизнь делил между карьерою одетого в военно-морской мундир трибунного трепача (Родина-Ленин-Партия-Брежнев!) и – женщинами.

К обеим этим сторонам своего бытия он относился с тихим юмором; совершенно спокойно рассказывал и про заседания Верховного Совета, в которых он участвовал, и про невероятные приключения с женщинами.

Представители высшей коммунистической власти в его рассказах были сплошь глупыми и подлыми, а женщины – сплошь скачущими в голом виде у него по квартире. Ну, ты же знаешь, у меня всё по науке. Да вот, кстати, у меня тут есть магнитофонная запись. Не хочешь ли послушать?.. Ну, как?.. А?.. Одно только плохо: не было у меня ещё негритяночки! А так хочется чего-нибудь африканского!..

В партийной карьере Володя старался не упустить ничего и добиться всего. И в отношениях с женщинами тоже всегда отличался дотошностью и деловитостью: вёл журнал наблюдений, содержал картотеку. Сотни и даже тысячи фотографий и кратких анкетных данных должны были по его мысли скрасить ему когда-нибудь неизбежную старость, лишённую детей, внуков и семейного очага; вместо всего этого, будет картотека: посмотрел, перебрал – вот и стало теплее на душе.

Ну а когда дело дойдёт до того, что некому будет и стакан воды подать перед смертью, тогда – пулю в лоб и с чувством, что взял от жизни всё, – прогулка на тот свет и новые захватывающие приключения ещё и там…

Так вот, Володя Афонин этот самый рассказывал Невскому такие вещи: в Москве, мол, возле памятника Пушкину, регулярно собираются для любовных утех люди – молодые, старые, женщины, мужчины, с корыстною целью и без таковой… В частности там всегда встречается примерно такой тип женщин: хорошая, добрая мать своим детям, любящая и чуткая жена, отличная хозяйка, с высшим образованием или какими-то другими талантами и титулами. По какому-то графику, или от случая к случаю, или даже всего лишь один раз в год, такая женщина вдруг перевоплощается во что-то иное: подбирает себе подходящего мужчину и весело и разухабисто проводит с ним ночь или только несколько часов, словно бы старательно отрабатывая какой-то свой долг перед кем-то или перед чем-то. Перебесившись и постояв на голове (быть может, и в самом прямом смысле), женщина возвращается к своему домашнему очагу и ведёт и дальше смиренный, добропорядочный образ жизни. Потупленные глаза, выполнение ежедневных обязанностей, чистая совесть. И так – до следующего раза.

Невский говорил:

– Но ведь это просто шизофрения! Раздвоение личности! Нужно быть или психически ненормальным человеком, чтобы вот так спокойно и равномерно жить, зная такое за собою или… или… Или это – просто какой-то необыкновенный, фантастический сволочизм!

А Володька Афонин возражал:

– Никакого сволочизма! Это обычная жизнь! Просто ты на своих подводных лодках оторвался от неё.

* * *

Были намёки, были слухи, а были и прямые сообщения: видели то-то и то-то, знаем то-то и то-то… Были и собственные косвенные наблюдения.

Факты – упрямая вещь. Но ведь и трое детей – это тоже факт.

Да, всякой женщине нужен мужчина… Одни женщины спокойно выдерживают долгие месяцы без мужской близости, другие выдержать такое неспособны; для них это пытка. Допустим, что мужчина гоняет на своих подводных лодках ради какой-то высшей идеи, а ради чего женщина должна мучиться? У неё идея одна – быть матерью, женою, хозяйкою. Мужа своего она получит в полное владение, когда тот выйдет на пенсию, но ведь это уже будет не тот молодой и красивый, каким он был прежде, а усталый и, чего доброго, с радиоактивным зарядом в крови!.. Получай, баба, своего мужика!

Ну и как же быть?

Рассуждение: да, я знал, на что шёл, когда выбирал себе этот путь, а она – понимала ли она? И женское ли это дело – понимать? Дело женщины быть за мужчиной, как за каменною стеною. Если мужчина сначала обещает создать такую стену, а потом отказывается от своего обещания и влюбляется в море и корабли, и не собирается этой любви изменять, то женщина вправе считать его предателем…

Ну и как же быть?..

На момент развода – старшему сыну Невского было шестнадцать лет – почти взрослый парень; следующей по возрасту дочери – четырнадцать, а младшему сыну было восемь, это ещё совсем малыш. Сложный клубок из разных возрастов, с которым надо было возиться. И всё шло прахом…

Невский счёл для себя невозможным и даже постыдным делить квартиру и имущество и почти всё, кроме самых необходимых вещей, оставил семье.

 

Глава восьмая. НОВЫЕ БЕРЕГА

…Ночью на остров Огигию выброшен был, где Калипсо,

Светлокудрявая нимфа, живёт.

Гомер. «Одиссея», песнь седьмая

 

Та новая жизненная встреча, которая так круто изменила судьбу Невского, состоялась при наличии следующих пространственно-временных характеристик:

– год – 1981,

– город – Ростов-на-Дону,

– Невскому – сорок один год,

– прекрасной и таинственной незнакомке – восемнадцать лет.

И это после всех раздумий о трудной судьбе и законных правах женщины, имевшей несчастье выйти замуж за моряка-подводника!

Незнакомка – брюнетка с простым нормальным лицом и крепкою фигурой – мыла посуду в кафе, и Невский, приехавший в Донскую Столицу ненадолго погостить у своих близких родственников, увидел её совершенно случайно, решительно и гневно зайдя за перегородку в запретную для посетителей зону, – искал запропастившуюся куда-то нерадивую официантку – старую, нахальную и с двойным подбородком.

Девушка мыла ненавистную посуду и плакала. Её обижало тамошнее начальство: кто-то чего-то от неё домогался, кто-то заставлял работать свыше всяких сил и кто-то чего-то при этом недоплачивал…

Руки и ноги у неё были необыкновенной красоты, ну а бюст, угадывавшийся сквозь замызганную одежду, – такие бюсты встречаются разве только у кинозвёзд или у фотомоделей в западных порножурналах.

Времени было очень мало: Невский был в Ростове проездом на Кавказ, и жизненные решения ему, всё ещё находящемуся в шоке после развала семьи, представлялись сейчас выполнимыми так же просто и так же строго, как действия на атомной подлодке: лево руля – право руля; всплытие – погружение; выстрел – поражение цели.

Денег у Невского было, по местным понятиям, очень много, и он легко помог девушке оставить эту работу, не требуя ни расчёта за проработанные там две недели, ни даже трудовой книжки.

Тамара (так звали девушку) сразу же, однако, дала понять, что не намерена расплачиваться за все благодеяния доброго незнакомца единственным, что у неё было.

А тот и не настаивал.

Действовал спокойно и обстоятельно: пригласил туда, пригласил сюда, между делом беседовал, терпеливо выяснял точки зрения и жизненные установки.

После мероприятий под названием «ресторан», «городской пляж», «волейбол», «катание на лодке» и «театр» Невский решил вырваться из Ростова и посетить что-нибудь из окрестных достопримечательностей: руины древнегреческого города Танаиса где-то в пространстве между Ростовом и Таганрогом или знаменитую станицу Старочеркасскую – колыбель донского казачества.

Выяснилось, однако, что в Танаис, стоящий в дельте Дона, можно добраться всё же только на электричке, то есть путём не интересным – дельта, оказывается, не во всех своих протоках судоходна. А вот зато в Старочеркасск есть возможность домчаться по воде, да на подводных крыльях! Последнее показалось предпочтительнее, и вскоре странная, явно несовместимая парочка мчалась вверх по Дону на стремительном теплоходе с острым и задранным вверх носом. Мчалась прочь от действительности – куда-то в мечту.

* * *

Заболтавшись, чересчур уж тщательно выясняя точки соприкосновения и зрения, они проскочили мимо Старочеркасска, а спохватившись, решили выйти на следующей же остановке и тут же на чём-нибудь попутном вернуться в пропущенный Старочеркасск. Пассажиры подсказали, что следующим будет хутор Арпачин. Спасибо, спасибо… Вот там и выйдем.

Вышли.

Ему сорок один, ей восемнадцать.

Безлюдный причал с шаткими перилами. Чайки. Невообразимо красивый Дон, тихо плещущий в почерневшие и покрытые мхом и водорослями сваи. На противоположном берегу – зелёная степь вперемежку с какими-то рощами. Чистое голубое небо… Этого не поймёт и не оценит никакой ни художник, ни поэт; это оценит и поймёт только тот, кто всю свою сознательную жизнь положил на погружения и всплытия, на атомные подводные лодки, на морские глубины, на ежесекундную готовность к чему-то ракетному и третьему мировому!..

Но надо было что-то делать дальше, куда-то двигаться. Просмотрели расписание, поговорили с кассиршей, которая сидела за окошком в купальнике и налаживала какую-то рыболовную снасть. Плоховато дело… А железных дорог и автобусов здесь не водится… И попутных машин не предвидится… Влипли, что ли? Или не влипли?

Прошлись по улочкам хутора и – ни единого человека. Ни за заборами, ни в окошках убогих хат, ни в дверях или на крылечках – ни души. Разве что только куры с паническим кудахтаньем изредка перебегали пыльную дорогу. И сады, чуть шумящие от лёгкого ветерка. А в садах – оранжевые и золотые абрикосы на зелёных ветках.

Вышли на берег, и там тоже – пусто. На боку валяется ржавый буксирный катер. И это всё.

Но ивы, ни о чём не подозревая, живописно склонялись над водою, а жёлтый песок на берегу прямо-таки приглашал полежать, позагорать.

Расположились на берегу: что-то расстелили, что-то выложили из сумки. Невский сразу же разделся. Оставшись в одних плавках, аккуратно сложил вещи. Он во всём любил аккуратность.

Почти незнакомая девушка – не раздевалась и странным образом сидела на коврике, выставив в сторону Дона босые ноги с красным лаком на ногтях и задумчиво глядя на зелёную полосу далёкого правого берега.

– А ты чего не раздеваешься, Тома? – удивился Невский. – Неужели не хочешь купаться? Жара-то какая!

– Ой, хочу!..

– Так чего же?

– А не могу.

– Почему?

– А у меня нету купальника.

– Но ведь вчера… тогда, на пляже, у тебя был купальник… А сейчас – куда делся-то?

– Так то ж был чужой. Я его попросила тогда у одной девочки… у соседки – со мною на квартире живёт… А сейчас опять попросила, а она не дала.

– А почему не дала?

Тамара замялась.

– Она говорит мне: ты там будешь с кем-то в моём купальнике, а я здесь одна оставаться должна, что ли? Ну и не дала… А что же мне делать – разделить тебя пополам, чтобы и ей, и мне хватило?.. Игорь, иди купайся сам! – неожиданно просто предложила Тамара.

– А я так и сделаю, – ответил Игорь Степанович и бросился в воду.

Мощно работая руками, поплыл прочь от берега. Потом с открытыми глазами пошёл на погружение, продолжая двигаться вперёд. Дон изнутри!.. Фантастика!.. Это тебе не пролив между Суматрой и Малаккой!.. Вынырнул. Оглядываясь назад, залюбовался: красивый пустынный берег, красивые камыши, красивое дерево, красивая и почти незнакомая девушка под ним. Красивая и почти незнакомая Россия… Здорово!.. Жаль только, что Тома не плавает, не купается. Может, и в самом деле – нельзя девочке? Или настроения нет? Или с купальником и впрямь всё так и обстоит? Или это каприз у неё? Или какая-то форма женского коварства?

Когда вылез на берег, последнее подозрение перешло едва ли не в уверенность: ему удалось почти без особого труда уговорить Тамару пойти купаться «так просто».

Да, коварство!

Но ведь это даже и мило!

Тамара зашла за дерево, разделась там догола и, крикнув Невскому, чтобы тот отвернулся, бросилась в воду.

«Игра начинается», – подумал Невский и тоже бросился в воду.

С открытыми глазами пошёл на погружение.

* * *

На берегу Невский достал фотоаппарат и к своему немалому изумлению безо всякого труда уговорил Тому попозировать.

Девушка сначала страшно удивилась, засмущалась, раскраснелась, но потом по указаниям Невского уселась под деревом так, как было нужно – то есть живописно и без одежды.

– Игорь! Только ты – чур, чтоб руками меня не трогал!

Ага! Как бы не так!

* * *

Потом она снова оделась. Села рядом. Пошли рассказы из её личной жизни. Биографические подробности.

Девушка вырвалась из кошмара жалкого районного центра где-то в центре России и твёрдо вознамерилась начать жить не так, как её непутёвые, необразованные родители, и выбиться в люди. Пойти куда-нибудь учиться, например. Получить профессию. Создать семью.

Всё нормально. Девочка бросила свой убогий, полудеревенский быт и переехала в Ростов.

На словах у неё всё получалось очень здраво: увидела плохой пример и решила жить по-другому. Оба родителя у неё – люди по-своему умные. Умная и она. Но, если у неё папаша – злобная жадная дрянь, а мамаша стерва, то в кого же она уродилась такая хорошая? Где получила воспитание, которое не позволит и ей вести аморальный образ жизни?

Об этом Игорь Степанович тогда, в Арпачине, не подумал.

* * *

В скором времени он объявился на берегу Чёрного моря в городе Анапе, и все знакомые и незнакомые атомные подводники, которые имели обыкновение отдыхать там, просто-таки падали в обморок от зависти, когда он проходил по пляжу или по территории профилактория в компании столь юной и столь прекрасной особы.

У неё появились новые платья, и купальные одежды у неё теперь были собственные, а не чужие. Об этом Невский позаботился – чтобы у девушки было в чём выйти погулять и в чём поплавать.

В море любимым занятием Томы было взбираться Невскому на спину, вжимаясь в неё упругими шарами грудей, а затем – и на плечи; и топтаться на них победными ступнями, в притворном страхе судорожно стискивая мужскую голову перед собою. Красный лак на ногтях рук и ног. И вроде бы «хи-хи» да «ха-ха»… То за нос ухватится, то за уши. И это была уже совсем не хрупкая и наивная девчушка, а было это что-то неожиданно твёрдым, цепким и мускулистым. И только затем эта мощь тяжело низвергалась в пучину, разбрызгивая пену и смех.

На них почти показывали пальцем, завистливо перешёптывались… Слушай, ты что-нибудь подобное видел?.. Ну, даёт!.. Тихий-тихий из себя, вежливый-вежливый, а как дошло до настоящего, до серьёзного дела!.. Это ж надо – сорок один год мужику, а ей – восемнадцать!.. Как он умудрился? Где и как можно было отхватить такую?! Где ещё дают такой дефицит?!

Невский проходил мимо завистников чинно и торжественно.

* * *

Проездом через Москву показал своё новое приобретение другу Володьке Афонину.

Тот пронзительным взором гения глянул и вмиг вычислил: фигура, конечно, выше всяких похвал, но имей в виду: ты ведь о ней ничего не знаешь, а она намного умнее, чем ты о ней думаешь! Берегись её ума! Он у неё особый!..

* * *

В Петропавловске расположились на квартире: тесная комнатка и чертежи на столе. До ухода в море было ещё далеко, и Невский всё время что-то изобретал, писал статьи и рецензии. А за окном были дожди, кошмарный климат, военная жизнь и непонятные перспективы на будущее. Но какая-то ниточка или даже паутинка всё ещё тянулась от Арпачина и Ростова-на-Дону до Петропавловска-на-Камчатке и военного городка. Молодая жена, как ни странно, совсем не тяготилась отсутствием дворцов, солнца и фруктов лениво свисающих с деревьев. Она любила домашний уют, была хорошею хозяйкою и чистюлей. А ещё ей очень нравилось ходить с мужем в гости и гостей принимать; она хорошо себя чувствовала в шумных компаниях и скучала, когда таковых долгое время не было.

Попыталась даже сойтись с детьми Невского, но те отнеслись к ней недоверчиво и враждебно.

Да и нелепо это выглядело: родной дочери – четырнадцать лет, а жене – восемнадцать. Две женщины смотрят друг на друга, что-то своё явно видят и понимают, а ему не говорят – что именно.

Но в глазах кое-что читалось:

– Ишь ты какая выискалась! Папу моего захомутала!

– Да – выискалась! Вот я какая! И теперь он – мой, а не твой!

Партийное начальство отнеслось к донжуанскому подвигу Невского неодобрительно, а один из работников идеологического фронта по фамилии Шлесарев и по кличке Маньяк-с-Бритвой (запомним этого человека – он ещё встретится нам позже в связи с совсем другими событиями) так даже и выступил с предложением выгнать Невского из партии за моральное разложение. Но Маньяк тогда ещё не достиг больших вершин власти, а опытных мореходов не хватало, и эту тему не стали выносить на всеобщее обсуждение в партийном коллективе.

* * *

А потом Невский отправился в поход. Долго то нырял, то выныривал где-то в морях и океанах между Камчаткою и Персидским заливом, а когда вернулся домой…

Ну какой же дурак отправляется в дальние странствия, оставляя дома молодую жену – без ребёнка, без родителей, даже и без домашней собачки?!

Впрочем, всё в этой жизни уже было, было и было… Зачем рассказывать лишний раз об одном и том же? Одинаковые ситуации повторяются и повторяются, а люди всё снова и снова удивляются или смеются, огорчаются или возвышаются духом. И делают это по своей наивности так, как будто всё это – ВПЕРВЫЕ, как будто человечество никакого опыта никогда и не имело прежде, как будто древнегреческие аэды и рапсоды, комедианты и трагики ничего подобного никогда не описывали и древние зрители древних театров никогда не плакали и не смеялись над подобными историями…

 

Глава девятая. КТО ЗА КЕМ СЛЕДИТ?

Вы, божества, – вездесущи и знаете всё в поднебесной;

Мы ничего не знаем, молву мы единую слышим…

Гомер. «Илиада», песнь вторая

 

К отблескам луны на тёмной воде и к океану, погружённому в дремоту, добавлялась ещё и едва заметная подводная лодка, о которой почти никто не знает, куда она идёт и зачем. И существует ли она вообще на свете.

Не знает никто, кроме немногих посвящённых – штабных распорядителей этих подводных походов да ещё кое-кого.

Капитан первого ранга Невский улыбнулся далёкому детскому воспоминанию. Он когда-то читал потрёпанную, замызганную книжечку некоего Ловелля Томаса. Вся книга была битком набита документальными сведениями о действиях немецких подводных лодок в Первую Мировую войну. Немцы топили и топили всех подряд. Но сильнее всех этих кровавых и безумных сцен поразила Невского одна сцена – совершенно мирная. Да даже и не сцена, а так – наблюдение:

Немецкая субмарина проходит тёмною ночью где-то в проливе между Швецией и Данией. Подлодка идёт в надводном положении, но её никто не видит, о её существовании ни на датском берегу, ни на шведском никто не догадывается. Капитан стоит на своём мостике (вот как сейчас Невский) и смотрит в бинокль на Данию. И видит уютные, тёплые огни домов какого-то города. И выбирает одно-единственное окошко. И подглядывает в него через свой бинокль. И видит за окном весёлых и самодовольных людей – мужчин и женщин. Людям уютно и хорошо. И они поднимают за что-то свои бокалы с вином. Вот и всё. Подводная лодка уходит во тьму, проводит длительное время в своём смертоносном походе, с нею происходит то одно, то другое, но она остаётся жива. И вот – возвращение. Тот же пролив. И тот же город. И тот же дом на том же берегу. И то же окно. И те же самые люди всё так же поднимают свои бокалы, не зная, не ведая, что на них смотрит в свой бинокль всё тот же немецкий подводник!..

* * *

Есть какая-то приятная убаюкивающая умудрённость от сознания, что ты за кем-то тайно следишь. Ты следишь, видишь, знаешь, а тот, за кем ты наблюдаешь, ни о чём даже и не подозревает. Но следить надо непременно из Тьмы. Словно ты её посланец. Из Тьмы – в Свет. Там, на Свету, легкомысленные люди ослеплены им, порхают как бабочки с цветка на цветок и не думают о завтрашнем дне, будет ли он для них вообще. А здесь – ты, глядящий то ли из Темноты, то ли из Космоса. И вроде бы Жизнь и Смерть – не для тебя. Ты – выше таких земных понятий. Ты – мудрый и всевидящий. Как Бог!

Сколько уже раз Невский с таким тайным и труднообъяснимым удовольствием видел: вот американский матрос выпил свою кока-колу и небрежно швырнул яркую бутылку через плечо и – за борт; а вот прекрасный океанский лайнер – огни, мужчины, женщины, дети, наверно же, и музыка! Они там ликуют, жизни свои прожигают, а я, конечно, не там, и не с ними, ну да и ладно, и не жалко; но зато они не знают, что кто-то сейчас может их взять да и потопить! А вот я – знаю.

И этот кто-то – я!

Я!

Каждый более-менее крупный плавающий объект для всевидящего и всезнающего подводника – цель. Цель номер один, цель номер два, цель номер три! Будет приказ – и цель будет поражена. Независимо от того, под каким флагом она идёт – под чужим или под своим; авианосец ли она, эта цель, или пассажирский лайнер. Подводнику, выполняющему приказ, рассуждать не положено!.. Невский видел и огни городов, и огоньки деревень. И чья участь лучше – их, ни о чём не догадывающихся и мнимо счастливых или мнимо несчастных, или его – знающего всё и держащего в своих руках тысячи, а может быть, и миллионы нитей?

Морской офицер Невский всегда отличался простотою обхождения с подчинёнными. Да это и не только ему одному было свойственно. Разве можно себе представить, чтобы в сухопутных советских войсках рядовой солдат называл своего офицера по имени-отчеству? Даже и в обычной бытовой, внеслужебной обстановке! А у подводников-атомщиков такая простота в общении была в порядке вещей. Понятное дело: атомные подводники – люди культурные, дисциплинированные и очень умные. Всё самое лучшее – у них. У них – лучшая техника, к ним стараются подбирать лучших людей, у них – глобальные задачи, и на одних плётках да окриках вся эта человеческо-техническая конструкция не смогла бы удержаться. Развалилась бы без каких-то уступок в пользу естественности и непринуждённости.

Да только не так-то уж и была ПРОСТА эта их внешняя ПРОСТОТА! Да, примитивной муштры, шагистики и дуристики – не было, а вот зато внутреннее осознание своей исключительности в этой жизни и на этой планете – очень даже было.

И попробуй их за это осуди!..

Но не заслуженная ли это награда за те лишения, которые претерпевает подводник во имя Чего-то Высшего?

И как же не быть такому внутреннему самолюбованию, когда столько раз приходится смотреть из своего тайного укрытия во внешний мир?

Смотреть из Тайного – в Явное.

Из Сверхчеловеческого Измерения – в Человеческое.

Из Тьмы – в Свет.

* * *

Но умные и деловитые подводники старались никогда не забывать, что ведь и за ними тоже кто-то может тайно следить. И пока ты будешь наслаждаться ощущением своей сверхъестественной силы и сверхъестественной неуязвимости, кто-то может взять тебя на мушку да так шарахнуть по тебе чем-нибудь торпедным или ракетным!..

Тайное подглядывание могло вестись и из чуть торчащего над водою перископа, и со спутника-шпиона, пролетающего где-то в космосе; оно могло исходить и от каких-то приборов, наводящих или ловящих какие-то лучи или звуки, электромагнитные или радиационные поля… И никогда не можешь знать наверняка, следят за тобою или не следят.

И никогда не можешь знать наверняка, началась ли уже война или не началась. А ведь может быть, что уже и началась, да только сообщений об этом не поступало. Может, она началась без предупреждения, прямо вот с этой секунды! А подводник-атомник должен быть готов именно к такой секунде. Его ведь воспитали в сознании того, что атомный кошмар может вспыхнуть в любой миг.

* * *

Однажды в южной части Тихого океана, в том его громадном районе, где на тысячи километров нет ни единого островка, Невский и несколько членов его экипажа – офицеров и матросов – лично наблюдали «неопознанные летающие объекты».

Наблюдали и сами были наблюдаемы.

Дело было ясною звёздною ночью. Летающие предметы стали появляться неожиданно и на совершенно невероятных скоростях. Они меняли траекторию своего движения – как только хотели. Глумясь над законами физики, то внезапно застывали, то без малейшего разбега срывались с места. Меняли и свою собственную форму, превращаясь из летательных аппаратов в какие-то сияющие разноцветные кляксы. И – наоборот. Несколько секунд – и вот всё небо от края и до края занято этими светящимися предметами!

«Война?.. Провокация?.. Американцы испытывают новое оружие?.. Или уже применяют?.. Или всё-таки – оптический обман?..» – подобные мысли недолго проносились в голове командира подводного атомохода, и он, объявив тревогу, приказал погружаться. Что и было тотчас же выполнено.

Погрузились. Стали уходить…

Когда через час всплыли в другом месте, небо было чистым, звёздным и невинным, как будто ничего в нём и не было никогда. Вздохнув облегчённо хорошим, свежим воздухом, поплыли дальше в надводном положении. Значит, всё-таки – оптические фокусы. Какая-нибудь ерунда вроде северного сияния… Но недолго наслаждались покоем. Вскоре всё повторилось! В считанные секунды небо заполыхало от снующих туда и сюда светящихся штуковин. Снова: тревога, погружение, смятение в душах. «Кто бросает нам вызов?.. У кого это на нашей планете завелась такая необыкновенная мощь?.. Шутка это чья-то или угроза?..» После некоторых раздумий, споров и высказываний мнений командование подлодки сошлось на том, что это были те самые неопознанные летающие объекты, о которых все так или иначе уже слышали и раньше. Ребята из космоса, видимо, забавлялись какими-то своими развлекательными полётами. Должно быть, чувство юмора или легкомыслие присущи не только земным людям…

Значит, мы – не одни! И всё наше мнимое могущество ничего не стоит по сравнению с могуществом тех, кто за нами наблюдает из космоса и не нападает на нас лишь по причине своего великодушия. Или из жалости к нам – ничтожным и мелким. А может быть, эти существа и не из космоса, а наши же – земные, из параллельных миров… А может быть, и оттуда, и отсюда… Они ТАМ знают всё про нас, а мы ЗДЕСЬ ничего не знаем о них… И существует ли какая-нибудь сила и НАД НИМИ?.. Или они – самые высшие?

Столько вопросов! А ответов нет. Специальные инструкции запрещают советским вооружённым силам вступать в конфликт или в бой с неопознанными летающими объектами. Мало ли чем это может кончиться для нас! Но ведь так хочется узнать правду! В Корабельном же Уставе, в 134-й его статье сказано, что командир корабля в случаях, не предусмотренных уставами и приказами, сообразуясь с обстоятельствами, ПОСТУПАЕТ ПО СВОЕМУ УСМОТРЕНИЮ, соблюдая при этом ИНТЕРЕСЫ и ДОСТОИНСТВО Советского Союза. Если вдуматься, совершенно невероятная статья – коварная, смертельно опасная для исполнителя. Но Невский, исходя из этой статьи, бесстрашно рассудил так: в целях соблюдения интересов и достоинства нашей страны и нашей планеты надо всё-таки понаблюдать за ними. Очень уж интересно. И очень уж недостойно – сбегать!

Та атомная подводная лодка, на которой был тогда Невский, принадлежала к классу особо быстрых. Три часа подводного хода со скоростью сорок узлов – это по меркам двадцатого века нечто немыслимое. Блеск! Торжество человеческой мысли!

И вот через эти три часа наша субмарина поднимается на поверхность, пройдя за это время с помощью своих сверхмощных двигателей уже порядочное расстояние.

Тишина. Огромное звёздное небо над огромным океаном. И созданный руками людей металлический корабль. Невский и его помощники всматриваются в небо, всматриваются в горизонт, всматриваются в бездонные воды. Всё тихо, всё величественно – как обычно. Словно бы то, предыдущее, было сном, галлюцинацией. «Ну вот, и давно бы так, – подумал Невский и даже испытал что-то вроде разочарования или сомнения: – а то, может, ничего и не было? Померещилось? Коллективное помешательство?»

И вдруг снова – НЕОПОЗНАННОЕ явилось! ОНИ вычислили нас! ОНИ снова будут забавляться нашим страхом! Тревога! Какие уж там к чёрту интересы и достоинство! Погружаемся!

И погрузились.

И уж на этот-то раз – очень и очень надолго. И схоронили себя в океанских водах так, чтоб никакой инопланетный пришелец, чтоб никакой выходец из параллельного мира уж на этот-то раз точно не мог нас засечь.

Глубина – на пределе последних технических достижений! Скорость – на пределе! Боеготовность – выше всяких пределов! Маневрируем кораблём так, чтоб у НИХ аж ум за разум зашёл в попытках докопаться до нашего истинного маршрута! В попытках постичь наш разум!!!

И так-таки и ушли и больше никогда не соприкасались с подобным явлением. Затем Невский писал объяснительные и докладные записки. Специалисты по таким делам изучали их, беседовали с теми членами экипажа, кто всё это видел собственными глазами или фиксировал приборами. Но так потом никто и не дал вразумительного ответа на естественный вопрос: что же это было?

А Невский для себя тогда сделал один вывод: мы в этом мире не одни. И кто-то время от времени или постоянно наблюдает за нами.

Вот и сейчас – подводная лодка идёт себе тайком и идёт, а её командира нет-нет, а пощипывает странное ощущение, почти уверенность, что он здесь со своим кораблём не один, что за ним кто-то наблюдает и наблюдает. И кто он – этот кто-то? Друг или враг? И о чём он думает? И почему не вступает в контакт с теми, на кого смотрит? Не хочет, не может, не смеет?

 

Глава десятая. ЛЮДИ – БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ

Всё на земле изменяется, всё скоротечно; всего же,

Что ни цветёт, ни живёт на земле, человек скоротечней;

Он о возможной в грядущем беде не помыслит, покуда

Счастием боги лелеют его и стоит на ногах он…

Гомер. «Одиссея», песнь восемнадцатая

 

Однако жизнь в недрах этой субмарины шла своим чередом: люди стояли на своих постах, и каждый делал своё дело; каждый был жёстко закреплён за каким-то куском или кусочком подводной лодки, отвечал за него и работал в одном ритме с этим неживым механизмом. И то, что получалось в итоге, было вроде бы и живым, и мыслящим.

Многие же на атомной подводной лодке «ДЕРЖАВА» ни на каких постах не стояли. А просто не знали, куда приткнуться. Прежде всего, это были люди из «постороннего» экипажа, командир которого лежал сейчас в своей каюте, забывшись тяжёлым сном после сильного приступа неожиданной головной боли. Его люди бродили, как слепые котята, туда-сюда по лодке и искали, где бы найти свободную коечку или в какой бы уголок кинуть бушлат, чтобы прилечь, чтобы отдохнуть, чтобы поспать… При такой избыточности людей любая бытовая мелочь превращалась в проблему. А уж тем более – отдых, который – не мелочь.

Вечерний чай на перенаселённой подлодке проходил тоже очень бестолково: не хватало мест в кают-компании для личного состава, не хватало посуды. Обычное поедание-попивание чая с булочками и сгущёнкой растягивалось аж на четыре смены! Старослужащих матросов, привыкших к очень строгой дисциплине на атомном подводном флоте, такой бардак на лодке удивлял: дескать, всякое мы видывали, но это – что-то особенное; молодых – такое начало их службы отталкивало и пугало. «Ну и порядочки же здесь! – думали салажата. – Что же, и дальше так же будет?»

Жара стояла тридцатиградусная, и вентиляторы работали на полную мощь: втягивали в себя прохладный атмосферный воздух, прогоняли его сквозь недра подлодки, а затем выбрасывали наружу. И несмотря на это – было и жарко, и душно, и пахло человеческими испарениями сильнее обычного… Свободным от службы, да и не только им, хотелось спать, спать и спать…

Свободным от службы, да и не только им…

* * *

Солёный ветер дул в лицо.

…Прощай, океан! Всё-таки что-то было во всём этом величественное – в этих утомительных походах, в этих многомесячных отрывах от дома, от семьи. Не может быть, чтобы это всё было зря! Ну ведь не может же быть!.. А возраст-то уже по атомно-подводным меркам – почтенный, почти предельный. Пусть теперь другие поплавают, кто помоложе. Ну а мне пора поучить молодых моряков, да и своими собственными детьми заняться. Успеваемость и поведение в школе, родительские собрания – ничего этого Игорь Степанович Невский никогда не касался. В тетради к детям и то не заглядывал. Не до того было в короткие наезды. Дома хотелось отдохнуть, развлечься, и отношения с детьми носили характер мирного и самодовольного поглаживания по головке. Любые шалости – прощал. В их игры – не вникал. Радость от встречи с детьми была так непередаваемо велика, что всё казалось незначительным, из того, что этой радости мешало.

А потом на старшего из сыновей пошли жалобы из школы… А младший сын, как выяснилось, совершенно ничем не интересуется… А дочь – чужая в доме барышня…

Да, всем этим предстояло теперь основательно заняться… То он плавал по морям, по океанам, то разводился с женою, то потом снова сводился… А дети росли и росли, пока их папа с мамой экспериментировали на любовном театре военных действий. Теперь-то вроде бы помирились, а может быть, и нет – просто перемирие заключили. Или сделку. Но детей-то всё равно надо выводить в люди! Надо!

Начинать же перестраивать заново всё семейное здание в сорок три года – не поздно ли?..

С другой стороны – Северная Столица. Это же не глухая камчатская провинция! Эрмитаж, театры, архитектура с колоннами и статуями… Воспитательное значение их на подрастающее поколение – несомненно!..

Да! И ещё ж ведь, конечно, и контейнер! Вот это проблема так проблема! Где достать, как достать? Ведь надо будет грузить вещи и перевозить их на Большую Землю. А контейнеры-то постоянно подвергаются разграблению, и потом ничего и никому доказать невозможно – в нашей стране никто и ни за что ответственности не несёт! Особенно настоящие преступники, а не мелкие… Конечно, забот ещё предстоит немало!..

* * *

Вообще-то, эта кратковременная вылазка в море была для него полною неожиданностью; приказ о переводе в Северную Столицу уже был подписан, и по идее никакая сила уже не могла заставить Невского выходить в море ни на какие торпедные стрельбы.

Но такая сила – нашлась!

С помощью грубого шантажа и угроз лишить его всего достигнутого в жизни он был водворён на этот корабль. На одной чаше весов лежали: разжалование, трибунал за невыполнение приказа и тюрьма; на другой – коротенькое пустяковое мероприятие и переезд в Северную Столицу для продолжения блистательной карьеры.

Конечно, приказ адмирала Алкфеева был преступным, и не Невскому, а как раз-таки ему надо было бояться трибунала и обвинения в прямой измене Родине. В ходе судебного разбирательства всплыли бы многочисленные факты, и остаток своей жизни продажный адмирал провёл бы за решёткой… Ну а если бы не всплыли? И ведь скорей бы всего не всплыли! Ведь всё уже давно куплено, и всё уже давно продано!

Да чёрт с ними со всеми! С ними связываться – себе дороже будет. Схожу в море в последний раз!..

А тут и ещё один резон – романтический: сорок три года для моряка-подводника – это уже старость самая настоящая. Потом-то уже, ежели и захочешь, то поплаваешь, конечно. Но только уже пассажиром на белом развесёлом теплоходе. По маршруту Сочи – Туапсе – Новороссийск. И – никаких тебе загранок, потому что подводники-атомщики – народ невыездной. Отплавал своё – и сиди теперь, не рыпайся на одной шестой части суши. И радуйся, что хорошо пристроился. И что квартира твоя не в диком Петропавловске-на-Камчатке, а в культурной Северной Столице.

Так что, почему бы и не поплавать в последний раз?